Борис Акунин - Детская книга

– Сколько раз говорено, не царевич я, – нервно ответил Ластик.

– Ты – ангел Божий, присланный на землю, а это еще выше. Не робей, всё сам исполню, от тебя ничего и не надобно. И так уж по Москве слухи ходят – сам нарочно людишек послал, нашептывать. Будто вывез князь Шуйский гроб с мощами Дмитрия из Углича, покропили тот гроб святой водой, и восстал царевич живой и нетленный. Видели ведь тебя тогда князь Мстиславский и прочие, запомнили, как Борис на тебя перстом указывал. А некоторые приметили и бородавку на правой шеке. Ее мы тебе снова приклеим. Поверят бояре, никуда не денутся. Ясно им, что Федор против Вора не сдюжит, ибо еще зелен. За тобой же я стоять буду, Шуйский. И народ московский – он чудеса любит. Одним ударом свалим и Годуновых, и Гришку Отрепьева, вот увидишь.

На миг князь открыл второе око и Ластик вспомнил Соломкины слова: близок час, когда Шуйский сможет на мир смотреть в оба глаза, сверху вниз.

– Будешь ты законный государь, а головушку земными делами заботить тебе не к чему. Всё я, твой верный холоп, исполнять буду.

Как было не восхититься дальним, шахматным умом Василия Ивановича? Ловко он всё измыслил, подготовил, выбрал точный момент и обезопасил себя на будущее. Новый малолетний царь будет целиком и полностью от него зависеть: ни родни у него, ни друзей, жизни не знает вовсе, а правда про его происхождение известна одному лишь Шуйскому (во всяком случае, так считает боярин). Да князь еще и намерен его своим зятем сделать. На троне усядется кукла, а править станет «верный холоп».

Глядя в упор на растерявшегося Ластика, боярин сказал:

– Соглашайся. Иначе пропадем все. Придет в Москву Вор со своими поляками да казаками, шатных людей показнит-пограбит. И тебе головы не сносить. Прознается он про твое воскрешение. Опасен ты для него. А коли сейчас Годунова скинем да тебя народу предъявим, всё еще перевернется. Войско воспрянет духом, и побьем мы самозванца. Ты как-никак бывший ангел, не верю, чтобы совсем уж бросил тебя Господь. Книга у тебя опять же волшебная.

– Нет ее, – быстро сказал Ластик. – Сколько раз повторять. Ее назад на небо забрали.

– Ну забрали так забрали. Шуйский нагнулся, зашептал:

– Соломонья тебе, как подрастешь, хорошей женой будет. Люб ты ей. Станете жить-поживать, как голубок с голубкой, а я, старик, на вас порадуюсь.

У Ластика голова шла кругом.

– Подумать надо, – пролепетал он, а сам решил: ночью рискну, потихоньку достану уни-бук и спрошу, был ли на Руси такой царь – Дмитрий Первый.

– Подумай, подумай, – ласково молвил Василий Иванович. – Только недолго. Неровен час…

И не успел договорить – дверь распахнулась от толчка, вбежал Ондрейка Шарафудин. Рожа бледная, глаза горят. Никогда еще Ластик его таким не видел.

– Беда, боярин! Гонец прискакал с-под Кром! Иуда Басманов передался!

Ластик из этих слов ничего не понял, но Шуйского весть прямо-таки подкосила.

Он зашатался, рухнул на лавку и зажмурился.

Сидел так, наверно, с минуту. Беззвучно шевелил губами, пару раз перекрестился. Ондрейка напряженно глядел на своего господина, ждал.

Когда Василий Иванович поднялся, левый глаз был закрыт, а правый налит кровью и страшен.

– Ништо, – сказал князь хрипло и невнятно. – Шуйский на своем веку всякое перевидал. Зубы об его обломаете… Слушай мою волю, Ондрейка.

Шарафудин встрепенулся.

– Этого, – ткнул пальцем боярин, не взглянув на Ластика, – в темницу…

В тот же миг Ондрейка, еще совсем недавно угодливо кланявшийся «ангелу», подскочил к Ластику и заломил ему руки.

– Ой! – вскрикнул от боли без пяти минут царь.

Князь же прямиком направился к печи, открыл заслонку, кряхтя пошарил там и достал унибук.

– Ишь, «назад на небо забрали», – проворчал он, бережно сдувая с книги золу.

Откуда узнал? Кто ему донес?

– Отда…

Ластик подавился криком, потому что Шарафудин проворно зажал ему рот липкой ладонью.

Подлый Ондрейка безо всяких церемоний перекинул претендента на престол через плечо, будто мешок, и поволок вниз по лестнице, потом через двор.

Отбиваться и сопротивляться не имело смысла – руки у Шарафудина были сильные. Да и, если честно, оцепенел Ластик от такой превратности судьбы, словно в паралич впал.

В дальнем углу подворья, за конюшнями, из земли торчала странная постройка: без окон, утопленная по самую крышу, так что к двери нужно было спускаться по ступенькам.

Ондрейка перебросил пленника с плеча под мышку, повернул ключ, и в нос Ластику, болтавшемуся на весу беспомощной тряпичной куклой, ударил запах сырости, плесени и гнили. Это, выходит, и есть боярская темница.

В ней, как и положено по названию, было совсем темно – Ластик разглядел лишь груду соломы на полу.

В следующий миг он взлетел в воздух и с размаху плюхнулся на колкие стебли.

Вскрикнул от боли – в ответ раздался стон дверных петель.

Лязг, взвизг замочной скважины, и Ластик остался один, в кромешной тьме.

Что стряслось? Какие Кромы? Что за Басманов?

И главное – из-за чего вдруг взъелся на «пресветлого Ерастиила» боярин?

Нет, главное не это, а потеря унибука. Вот что ужасней всего.

Ластик даже поплакал – ситуация, одиночество и темнота извиняли такое проявление слабости. Но долго киснуть было нельзя.

Думать, искать выход – вот что должен делать настоящий фон Дорн в такой ситуации.

Он попробовал осмотреться.

Через щели дверного проема в темницу проникал свет, совсем чуть-чуть, но глаза, оказывается, понемногу привыкали к мраку.

Слева – бревенчатая стена, до нее шагов пять. Справа то же самое. А что это белеет напротив двери?

Шурша соломой, Ластик на четвереньках подполз ближе, потрогал.

Какие-то гладко выструганные палочки. Не то корзина, не то клетка.

Пощупал светлый, круглый шар размером чуть поменьше футбольного мяча. Хм, непонятно.

И только обнаружив на «шаре» сначала две круглые дырки, а потом челюсть с зубами, Ластик заорал и забился в угол, как можно дальше от прикованного к стене скелета.

Тут кого-то заморили голодом!

И его, Ластика, ждет та же участь…

Вряд ли, подсказал рассудок. Долго держать тебя здесь не станут. Раз Шуйский отказался от своих честолюбивых планов, то постарается поскорей избавиться от опасного свидетеля.

И стало шестикласснику Фандорину очень себя жалко. Он снова расплакался, на этот раз всерьез и надолго. А перестал лить слезы, когда жалость сменилась еще более сильным чувством – стыдом.

Погубил он доверенное ему задание, теперь уже, похоже, окончательно. И сам пропал, и Яблоко, куда следовало, не доставил.

Слезы высохли сами собой, потому что требовалось принять ответственное решение: что делать с алмазом?