Герман Матвеев - Семнадцатилетние

Тамара не знала, каким параграфом запрещалось красить губы и завиваться,

Она взглянула на Катю, но та сидела за партой и перелистывала тетрадь.

— В тринадцатом, — подсказала Светлана.

— А что там сказано? Что-то я не помню…

— …Вести себя скромно и прилично в школе, на улице и в общественных местах.

— Ну? Дальше? — спросила Рита.

— Все.

— Где же там насчет завивки?

— Довольно, Рита! — возмутилась Светлана. — Ты все прекрасно понимаешь сама. Не будут же в правилах перечислять всякую мелочь. Не красить губы, не мазать чернилами пальцы.

— Не выщипывать брови, — подхватила Тамара.

— Не грызть ногти, — поддержала Нина Шарина.

— Не подсказывать на уроках…

— Не ходить вниз головой!

Катя не слышала всего разговора, но, когда раздался общий смех и девушки наперебой начали выкрикивать какие-то нелепые фразы, подняла голову. Крылова, прищурив глаза, смотрела на смеявшихся и на каждую реплику пожимала плечами, говоря:

— О! Очень остроумно! Ты сама придумала?

— Не носить в носу сережек…

— Не драться…

— Не спать на уроках…

— Девочки, давайте составим специальные правила для Риты? — предложила Нина Шарина.

Крылова, наконец, поняла, что никто ее не поддержит, и вышла из класса. Бесполезно спорить одной против всех. «Даже Лариса, и та встала на их сторону, — подумала она. — Ладно! Это я ей припомню. Лицемеры!» Она была убеждена в том, что все девочки, и не только их класса, а все вообще, у кого волосы от природы не пьются, хотят их завивать. «Зачем же тогда волосы отращивать, каждый день причесываться, косы заплетать? Ходили бы растрепанные или стригли, как мальчишки».

После ухода Крыловой в классе установилась относительная тишина. Аня Алексеева с улыбкой наблюдала за обиженной подругой. Надя походила на нахохлившегося в холод воробья.

— Ну, а ты чего надулась? — спросила Аня, подсаживаясь к подруге, — Ты же на самом деле виновата.

— Подумаешь, что я наговорила милиционеру… Всем можно, а мне — нет! И вообще, это ни на что не похоже… — проворчала Надя. — Обещание, обещание, а начали в газете продергивать. Если бы я двойку получила…

— Не беспокойся! И за двойку не спустим! Мы тебя еще за кошку продернем.

— Нет… Анечка, ты им ничего не говори! — испугалась Надя и умоляюще посмотрела на подругу. — В другой раз я не буду… Честное слово, не буду… Не скажешь? Да?

Вместо ответа Аня протянула ей карандаш.

— Иди пиши, — тихо сказала она.

— Что?

— Напиши, что согласна и больше не будешь.

— Где написать?

— Вот там, пониже… видишь? На газете есть чистое место.

— Ты думаешь?… — неуверенно спросила Надя.

— Надо же признавать свои ошибки, если осознала их. На то и самокритика.

Тамара видела, как Ерофеева нерешительно подошла к сводке и, подумав, начала что-то писать.

— Ты что делаешь! — грозно крикнула Тамара и мгновенно оказалась возле Нади. — Катя, иди сюда!

Когда комсорг, а за ней и другие окружили Ерофееву, Тамара, не зная еще, как отнестись к непредвиденному поступку, неопределенно сказала:

— Посмотри, что она тут написала…

На чистом месте стояло: «Согласна с критикой. Учту! Н. Ерофеева».

— А что? По-моему, это хорошо! — громко одобрила подошедшая в этот момент Женя Смирнова. — Молодец, Надя!

Таня немедленно взяла из рук Нади карандаш и немного ниже написала своим размашистым почерком: «Виновата, но заслуживаю снисхождения. Книги сдала. Т. Аксенова».

— Теперь посмотрим, что напишут Крылова и Холопова, — сказала Женя.

— Крылова не будет ничего писать, — сказала Светлана. — Ты не слышала, какой она тут спор затеяла…

В это время послышался звонок. Катя взяла тетрадку и прошла за учительский стол, поджидая, когда в класс соберутся все ученицы. С первого дня принятия «Обещания» она начала записывать каждые десять отметок и складывать их. Из пятидесяти возможных прочно держались две средние цифры: сорок и сорок один. И только четвертый день дал рекордный скачок — сорок шесть. Это получилось, как ей казалось, за счет контрольной работы по химии и снисходительности Василия Васильевича. Бесспорно, успеваемость поднялась, и до сих пор еще не было получено ни одной двойки. Но они будут. Стоит только распуститься, успокоиться. «Нет! Надо требовать, требовать и требовать, — думала она. — Результат может быть выше. Вначале почти никто не перил, что они так быстро выправят положение. Сейчас увидели и поверили все. Даже Лариса тянется. Но до победы еще далеко».

— Внимание, девочки! — начала она, когда все уселись на свои места. — Два слова. На той неделе последние десять отметок опять дали сорок один…

— Откуда? — возразила Нина Шарина. — У меня поручилось сорок три.

— Не может быть… Ах, да! Ты и Белову считаешь. Нет, Белову считать нельзя.

— Пожалуйста, считайте, — великодушно разрешила Валя. — Я не возражаю. Я вам и раньше говорила…

— С какой стати! — резко перебила ее Катя. — Тебе до нас никакого дела нет, и нам до тебя дела нет!

— Она у нас кустарь-одиночка, — насмешливо крикнула Женя Смирнова.

— Тише, девочки! Я предлагаю сегодня остаться на полчасика и поговорить о последних тройках… Решили?

— Решили! — за всех ответила Светлана, поднимаясь. — Катя, у меня предложение… Знаете что, девочки? Вот мы боремся за красоту, а в классе у нас как-то не очень красиво… уютно. Давайте что-нибудь придумаем…

— А что?

— Украсим! Вот, например, цветы. Окна у нас большие, светлые. Самим же приятно!

— Правильно! — поддержала Таня. — Я даже фикус могу принести.

— Вот и поговорим на собрании, — сказала Катя, возвращаясь на свое место.

Недоразумение произошло еще на первом уроке.

Психология была новым предметом в школе, затрагивала много волнующих вопросов, и, по слухам, преподавать ее должна была новая учительница. Первый урок ждали с интересом. Когда Варвара Тимофеевна вошла в класс и, как это всегда делалось, представила новую учительницу, многие из девушек не могли сдержать улыбок. Учительница была так молода, что с первого взгляда отличалась от своих учениц только прической и костюмом.

— Девочки, в этом году вы будете изучать психологию, — сказала завуч и, заметив неуместные улыбки, нахмурилась. — Психологию будет преподавать Наталья Николаевна. Ваше положение обязывает вас… как старших в нашей школе, помочь Наталье Николаевне освоиться. Она человек новый… Надеюсь, вы меня понимаете? — закончила Варвара Тимофеевна и, пропустив к столу молодую учительницу, вышла из класса.

— Садитесь, пожалуйста! — глухо сказала Наталья Николаевна и опустила голову.

Девушки сели. Наступила напряженная тишина.

Наталья Николаевна готовилась к своему первому уроку всю ночь. Она продумала и выучила наизусть вступительное слово, но сейчас от волнения все забыла. На лице ее появилось выражение такой растерянности, что Женя Смирнова поспешила прийти ей на помощь.