Леонид Шестаков - Всадники

— Это пустяки, — сказал Севка. — Подумаешь, один-то раз… А хозяин узнал?

— Не узнал. Степанида приказала: «Молчок про молоко! А то влетит нам с тобой от старого коршуна». Так и сошло.

Первое время у Зины все получалось шиворот-навыворот. Степанида то смеялась над ней, то сердилась. Начнет Зина печь растапливать — забудет трубу открыть. Примется картошку чистить — всю изведет на шелуху.

— И откуда ты такая неумелая? — разводит руками Степанида. — Как же это мать не научила?

— Меня другому учили.

— Чему же?

— На рояле играть, вышивать по канве, по-французски разговаривать…

— Чудеса! — дивилась Степанида. — Ну вышивать — это еще так-сяк. А на этом… как его… на лояре для чего? Или по-французскому?.. Нешто по-русски нельзя?

— Не знаю, тетя Степанида. Отец с матерью велели, я и слушалась. Выходит, не тому учили.

Степанида щурила глаза и недоверчиво качала головой:

— Сына учили тому, Севку, то есть, а дочку не тому. Это как понимать?

— Так Севка же мальчик! Да и постарше он, — оправдывалась Зина, поняв, что проболталась. — Скажите лучше: что надо делать? Я быстро научусь, вот увидите.

Действительно, Зина все схватывала на лету. Научилась она и гряды полоть, и лапшу раскатывать, и стирать в щелоке. Правда, Степанида еще нет-нет да и посмеивалась над ней.

Однажды велела она Зине задать свиньям травы. Зина нарвала возле плетня полный мешок жгучей крапивы, мелко порубила на доске топором. Собрав в большую корзину, понесла свиньям. Пошла и пропала.

Ждала-ждала Степанида — нет Зины! Наконец не вытерпела, заглянула в хлев. И видит: свиньи сгрудились над корытом, толкаются, жадно хватают крапиву, чавкая и роняя. Лишь одна старая Фенька преспокойно лежит в углу, прижмурив хитрые глазки. Возле нее вьюнами крутятся розовые поросята, отталкивают друг дружку, тыкаются мордочками в Фенькино брюхо и, припав к соскам, пьют молоко, беспокойно суча ножками, причмокивая и крутя хвостами. Вот одного вытолкнули. Он туда-сюда… Наконец вскочил на Фенькин живот, пробежался, утопая копытцами, притих, выглядывая с высоты щелочку между братьями и сестрами, чтобы нырнуть в нее и пробиться к молоку. Тут его и подхватила Зина, которая молча стояла над поросятами, глядя на них, как на чудо.

— Что, обидели? — поднесла она поросенка вплотную к лицу. — Ах ты, глупыш! Молочка хочется? — И поцеловала лопоухого в мокрый, холодный пятачок.

«Скажи на милость! — удивилась Степанида, тихонько прикрывая дверцу хлева. — Большая девчонка, а разум еще ребячий! Чтоб поросенка целовать!.. Все они, городские, с чудинкой».

Посмеивалась Степанида, а порой было ей и не до смеха, хоть прощала почему-то Зине ее промашки. Пролитое молоко — мелочь. Но никто не знал, что есть за Зиной провинности и покрупнее.

Как утро — скандал! Степанида ее будить, а Зина — ногами дрыгать, отбиваться. Насилу растолкает!

Надоела Степаниде эта морока. Возьми она да и плесни однажды на Зину холодной водой из кружки.

Та как вскочит! Хвать за голенище сапог с пола и, не помня себя, — к Степаниде… Опомнилась лишь снова на кровати. Степанида в одну руку сгребла обе Зинины руки, держит, как в клещах, а другой ее — по щекам да по щекам!

— Взбесилась? — спрашивает. — Тут тебе не город. Не встанешь разом с солнцем, так что ж будешь жрать?

Молчит Зина. Ровным счетом нечего ей возразить.

На другое утро — откуда что взялось? Сама встала, без побудки! Подойник в руки — и за дверь. Подоила коров, процедила молоко. На Степаниду поглядывает мирно и приветливо. У той и отлегло. Тоже оказалась не злопамятная! А хозяин с Севкой так ничего и не узнали.

С неделю, а то и больше Зина была шелковая, пока не приключилось с ней новой неприятности.

Жил в Гусаках Дениска Кучеров. Ровесник, примерно, Зине, а может, чуть постарше. Вреднее этого мальчишки не было человека во всем селе. Что ни день влетало ему, но не бросал, вредничал. Любил разные клички придумывать а еще — дразнить ребятишек поменьше себя. Назарка и рад бы его стороной обойти, так разве обойдешь? Высунется из-за дерева, из-за плетня, из-за колодезного сруба и, слова не говоря, тычет Назарке под нос пальцы, сложенные в букву «О».

Как поняла Зина, что это намек на кривые ноги, — сразу к нему:

— Отстань!

Не отстает. Небрежно сплюнул, процедил сквозь зубы:

— Кат-тись ты, супонь сыромятная!

Подалась она чуть вперед, сделала обманное движение левой. Денис вскинул, заслоняясь, обе руки. Тут и врезала ему Зина с правой. Тычком! Вроде не очень и хлестко, а мальчишка в рев — и ходу.

Тем бы, может, и кончилось, если б не Денискина мать. Допросила она сынка, сгребла за воротник да — к Степаниде:

— Полюбуйся!

Любоваться тут было нечем. У мальчишки начисто заплыл глаз. И, не иначе, провалился бы разнесчастный Денис от стыда, если б мать не держала за руку.

Обмакнула Степанида край полотенца в сметану и, приложив к поврежденному месту, замотала Денискину голову.

— Что ж теперь делать? — спросила примирительно. — Не судиться же из-за этого, соседка. Свою девку не оправдываю, но и твой малец не последний в Гусаках шкода. Будем считать — квиты.

Денис, понятно, никому ни полслова про поражение, да и Зина никому. Но шила в мешке не утаишь. К радости своей, узнала сперва деревенская малышня — от Назарки, а за ней — все Гусаки.

Дениска отсиживается, на улицу глаз на кажет. А если выйдет с ведрами до колодца — мальчишки тут как тут. Издали целятся пальцами в «фонарь» под глазом, кричат: «Посвети!»

Егор Лукич часто отлучался из дому по делам. Случалось, его не было неделями. А когда возвращался, то придирчиво во все вникал, доходил до мелочей. И хоть скуп он был на похвалу, но однажды напомнил все-таки Степаниде:

— Тарахтела ты тогда — мол, сопливого работника привез. А что получилось на деле? Выходит, не ошибся я в нем — мальчишка золотой! И сестренка ему под стать. Смотри, как дом засверкал! Видно, не плохих родителей дети.

Лето в Сибири хоть и жаркое, но короткое. Уже с середины августа по ночам Тавда начинала дышать холодком. А в сентябре береговую осоку припудривали утренние заморозки, напоминая, что настает пора, когда неуютно становится в тайге без костра, а дома — без натопленной печи.

Проснулся как-то среди ночи Севка в своей каморке. Поворочался, пожмурил глаза — нет, не уснуть! Снял с гвоздя полушубок да — на себя. Тепло стало и хорошо. Запах овчины растревожил память. Вроде не здесь Севка, а в эскадроне оказался. Люди, кони — все ему знакомо и дорого. Даже скрип седел, даже молчание, когда эскадрон замрет по команде «смирно».