Герман Балуев - ХРОНИКЕР

Если в начале моей жизни я был как червь, то теперь меня не покидало ощущение полета. Но полет этот был бессмысленным, поскольку не вел меня к цели, к отцу. А он исчез совершенно. Мой самодеятельный розыск не давал результатов. Я интересно служил, я видел свою страну и страны Европы, был хорошо одет, имел отличную работу — и все это было низачем! Все это имело смысл лишь постольку, поскольку я бы мог всем этим поделиться с отцом. Я был похож на бегуна, который бежит отлично, но не по той дорожке, где написано «Финиш», бежит бессмысленно, просто бежит. Вы понимаете: ощущение бессмысленности жизни! И это при всем при том, что жизнь моя в тот период была просто великолепна.

И вот поезд. Опять поезд! Едем в Среднюю Азию испытывать тропическую модификацию автомобиля. Сосед по купе, увидев фото отца: «Знаю! Чуть не каждую неделю видел его среди пассажиров. Через Аральское море куда-то ездит. Не берусь, конечно, сказать, куда». А этот человек работал механиком на пассажирском катере «Багратион». Я схожу с поезда. Товарищи мои возмущены и растеряны. Их поражает нелепость моего поступка. Действую четко, но как бы в тумане. Возвращаюсь в Тольятти, вывожу из гаража свою «Волгу», на максимально дозволенной скорости еду в Стерлитамак, к сестре. Цель поездки: прибываем вместе с ней, хорошо одетые, на серой «Волге» к отцу, выходим, приветствуем его ласково и беззлобно. Реальность: сестра даже смеется от злости. «Пусть хоть сдохнет! Я об этом знать не хочу!» Обстановка такая: муж, двое детей, снимают комнату в частном доме. Денег нет, из щелей дует, дети кричат и ползают по полу, нервозность, муж приходит, втянув голову в плечи. Меня эта картина поражает. Вынужден активно помочь. Мы с мужем забиваем щели, клеим обои, расстилаем на полу польский палас. Дети перестают болеть, я стремительно продаю «Волгу», оставляю им на кооператив, на приведение себя и детей в порядок. В хорошем костюме, но без машины и денег еду на Аральское море к отцу. Замысел таков: устраиваюсь на катер «Багратион» и определяю отца визуально. Действительность: вакансий на катере нет, работаю грузчиком в Морпорту, затем все-таки устраиваюсь на «Багратион». Хожу матросом, затем вторым механиком. Отца нет. На своей «Волге» я бы просто объехал все приморские городки, а теперь Для свободного путешествия у меня нет ни технической, ни материальной возможности. Регулярно поднимаюсь из машинного отделения, знакомлюсь с пассажирами, показываю им отцовскую фотографию. И вот удача: «Никита Тихонович Фракузов? Так он живет в поселке Уча. Улица партизана Медведкина, 24. Свой дом, остепенился, женат». Что я делаю? Из Морпорта даю телеграмму. Вы ожидаете какого-то подвоха? Ничего подобного. Ответная телеграмма: «Родной мой, Дима, я плачу от радости, приезжай, я буду каждый день ходить на пристань, тебя встречать». Еду. Вид потрепанный, обносился, выгляжу потерпевшим крушение. Кусаю локти: недавно же было все! Прибываем: он меня встречает. Я узнаю его по моему фото. Объятия, слезы. Я неутолимо всматриваюсь в него: грузный, с добрым большим лицом, в кирзовых сапогах и рыбацком гремучем плаще. Короче: вид пенсионный. Сильно помятый. От жалости временно не могу говорить. Идем по улице как два потерпевших крушение. Далее: дом, жена — суровая, грузная, но довольно приятная женщина, обильный стол, садимся, говорим, плачем, я рассказываю все о себе. Моя жизнь вызывает одобрение. Так. Дальше. Естественный с их стороны вопрос: чего я хочу? Естественный ответ: ничего. Просто начинаю жить окончательно.

Теперь нюанс: отец на минутку выходит, и жена его — Клавдия Григорьевна, кивнув на орден, которым я по глупости похвалился, советует: «Ты не кажи его на людях! Спрячь!» То есть она ничему не поверила. Мне за отца стало больно: всю жизнь кочевал от женщины к женщине, чтобы найти в конце концов эту?! Однако, надо было исходить из того, что есть. А есть вот эта самая Клавдия Григорьевна, однокомнатный дом, пустое подворье. Зачем я тут нужен и где мне тут жить?

Все так. Но я обрел тут главное, чего не хватало, — спокойствие. Я перестал быть перекати-полем, нашел свои корни и твердо стоял теперь на земле. На двадцать шесть лет я словно бы выпал из времени. А теперь оно, идущее от незапамятных каких-то людей, потекло через меня. У меня ничего не было, но я чувствовал себя надежно. Я знал, что мне теперь надлежит: заслужить любовь и доверие Клавдии Григорьевны, делать добро отцу и ей.

Короче, так: еду в контору экспедиции, и Сашко берет меня дизелистом на буровую, рядом с которой мы с вами сидим. Но работы пока нет, буровую вышку еще не притащили, я делю свои дни с отцом. Я всяко фантазировал, как оно будет, но разве я мог думать, что мы так с ним друг к другу прилепимся, что врозь проведенный день уже будет для нас двоих как пустой. И он, вы знаете, как будто проснулся: «Я хотел освободиться от вас, своих деток. А ведь освободиться от того, что тебе надобно в жизни сделать, это значит, не жить». Страшно мне даже было: он перечеркнул свою жизнь. Он оставил себе только то, что у него оставалось, и каждым днем теперь дорожил. Об Алле, которая его ненавидела и повторяла его же ошибку, он через силу молчал.

Осматриваясь и размышляя, я перелицевал крышу, построил саманный сарай. Руки у меня есть, и меня веселила эта работа. Решил так: расширить дом, надстроив второй этаж. Плюс машина. Машина, чтобы ездить на буровую, а дом... — вы поняли? Итак, нужны деньги! Я активно приступил к ловле ондатры. Лодка, мы с отцом, ловушки на плотиках. А уже осень, ледок, я его разбиваю дубиной. Почти не спим, мокрые, промысел трудоемкий, отец слег, я ловлю бестрепетно. Дальше так: отец умирает. Мне становится ни до чего. Покидаю поселок и сижу на буровой безвылазно. — Дима помедлил, сомкнув пушистые ресницы. — Искать так долго, чтобы потерять! — Он открыл глаза и посмотрел на море, которое, поморщившись, расправило и натянуло ярко заблестевшую гладь. — Отца не стало, и я как будто вышел на край. Нет, вы не подумайте, что какие-то там черные мысли. Просто наступило время окончательное. Время серьезных и конечных решений... Надо было только понять, каких? — Дима чуть усмехнулся. Он как бы вместе со своим рассказом взрослел... — Но... Самолет привозит в наши края одну молодую пассажирку, и мне становится незачем гадать, каких решений! Вижу, что вы догадываетесь... Ну вот! Я принимаю свое первое «окончательное» решение и — удивительно! — получаю отклик. Чего я хочу?.. Чтобы было ей хорошо. И чтобы это «хорошо» шло от меня. Чего она хочет?.. Машину. Я не знаю, зачем она ее хочет, но я бывший гонщик и понимаю, что это может быть очень серьезно. Правда, в себе я это переборол. Ведь мы с отцом на ондатрах заработали больше восьми тысяч. Но денежными делами занималась Клавдия Григорьевна, и мне даже в голову не приходило у нее просить. А тут пришло. На серьезное надо отвечать серьезным. Я поехал в поселок Уча. — Дима взглянул в ту сторону моря, где по утрам, в тот час, когда видно резко отчетливо, выявляется из блеска моря мыс с черной коростою домов. — И теперь представьте мой разговор с Клавдией Григорьевной; «Парень, а ведь если бы ты не приехал, твой отец и по сей час был бы жив... А ты его доконал, передохнул и теперь за меня берешься?» — Дима помолчал, опустив голову. Нежное лицо его было детски печально, а свисающие с колен громадные тяжелые кисти рук были оплетены кустами толстых вздувшихся синих вен. — Я улыбнулся и вышел. Вернулся на буровую. Поднимаю глаза, передо мною сидит следователь. Вы удивлены? Представьте, я тоже несколько был удивлен, когда понял, что мою личность подвергают сомнению: фамилии, несмотря на сходство, у нас с отцом все-таки разные, отчество у меня по имени директора детдома — Андреевич. «С какой целью вы назвались сыном Фракузова?» — вот такой мне задается вопрос. Я теряю дар речи, я не могу ответить на вопрос, почему я назвался сыном своего отца. Простите, товарищ корреспондент, что? Зачем она это сделала? Чтобы отбить у меня саму память о восьми тысячах, раз и навсегда заказать мне дорогу на улицу Медведкина в поселке Уча! — Схватив бутылку, Дима судорожно глотнул минеральной воды. — Далее так: с меня берут подписку о невыезде, начальник экспедиции на всякий случай тихо сбрасывает меня с должности старшего механика, Ольга Васильевна, увидев меня, не может удержаться от смеха: «Дима! Ко всему прочему, вы, оказывается, еще и преступник?!» Трудности должны нас бодрить, верно? Вселять в нас добавочный энтузиазм! Только я не могу отвязаться от мысли, что ломился не в ту дверь. Я заложил по жизни громадный вираж, чтобы для нескольких человек восстановить справедливость и доброту. И что же? Мое стремление к справедливости порождает зло. Мое стремление к доброте порождает смех. То, чем я гордился (а я гордился должностью старшего механика, для меня это был взлет), просто так, ни за что, отнимают. Вывод следующий: жизнь упростилась великолепно. Я и дизель! И никаких забот! Пустыня, море, небо — и все огромное. Так живи и наслаждайся всем этим, верно?! Тем более что двинуться с места теперь тебе и нельзя...