Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

Эти странные речи о чем-то, чего надо ждать еще целую вечность, не могли скрыть печальную истину: каникулы кончились. И я почувствовал, что у меня дрожит подбородок.

— Надеюсь, ты не вздумаешь реветь! — заметил мне отец. Я тоже на это надеялся и сделал над собой огромное усилие — усилие, достойное команча у «столба пыток».

— Ну вот, — сказала мама, — а теперь иди спать. Тебе необходимо выспаться.

Меня разбудил ворвавшийся свежий воздух: Поль отворил окно. Свет чуть брезжил. Я подумал было, что это серый свет зари, но услышал журчание желоба и мелодичный перезвон капель, падавших в бак с водой.

Было не меньше восьми, а отец меня не позвал, — дождь утопил нашу последнюю охоту.

Поль сказал:

— Когда дождик перестанет, я пойду за улитками. Я соскочил с постели:

— Ты знаешь, что мы завтра уезжаем?

Я рассчитывал, что он закатит рев по всем правилам искусства, а это было бы мне на руку.

Он не ответил, чрезвычайно занятый шнурованием ботинок.

— Никто больше не будет ходить на охоту, не будет ни муравьев, ни цикад…

— Они же все померли! — ответил Поль. — Я теперь их каждый день не нахожу.

— В городе нет деревьев, нет сада, нужно ходить в классы…

— Ну да! — радостно сказал он. — У нас в классе есть Фузье. Фузье хороший! Я все ему буду рассказывать, дам ему кусочек смолы…

— Так ты рад, что каникулы кончились? — строго спросил я.

— Ну да! И потом, у меня дома есть коробка с солдатиками.

— Чего же ты ревел вчера вечером? Он широко раскрыл голубые глаза:

— Откудова я знаю?

Мне стало противно, что Поль такой предатель, но я не пал духом и спустился вниз, в столовую. Там было полно вещей и народу.

Отец распределял по двум ящикам всякую утварь, книги, обувь. Мать складывала на столе стопками белье, тетя паковала чемоданы, дядя перевязывал тюки, сестрица, сидя на высоком стуле, сосала палец, а «горничная» ползала на четвереньках, собирая с полу сливы из корзинки, которую сама же и опрокинула.

— А, вот и ты! — проговорил отец. — Сорвалась наша последняя охота. Придется с этим примириться.

Он стал заколачивать ящик. Я понял: это он заколачивает крышку гроба каникул, ничего изменить нельзя.

С равнодушным видом я подошел к окну и прижался лицом к раме. По стеклу медленно катились дождевые капли, а мое лицо медленно заливали слезы…

Все долго молчали, затем мама сказала:

— Твой кофе остынет.

Не оборачиваясь, я буркнул:

— Я не голоден. Мама настаивала:

— Ты ничего не ел вчера вечером. Ну-ка садись сюда.

Я не ответил. Мама подошла ко мне, но отец с железным спокойствием сказал:

— Оставь его. Если он не голоден, то от еды может заболеть. Не будем брать на себя такую ответственность. Что же особенного: удав, например, ест только раз в месяц.

И в полном молчании отец вбил четыре гвоздя один за другим; война была объявлена.

Я забился в темный угол, чтобы поразмыслить.

Нельзя ли выиграть еще неделю, а может, и две, прикинувшись тяжелобольным? Если вы, например, болели брюшным тифом, родители посылают вас потом в деревню; так было с моим дружком Витье — он три месяца провел у тети в Нижних Альпах. Как же мне схватить брюшной тиф или хотя бы сделать так, чтобы все поверили, будто у меня на самом деле брюшной тиф?

Когда у вас болит голова (что не видно), и вас тошнит (что проверить нельзя), и у вас томный вид и прямо-таки глаза не раскрываются — это всегда производит некоторое впечатление. Но если у вас подозревают серьезную болезнь, то появляется термометр, а я не раз страдал от его беспощадных разоблачений.

К счастью, термометр забыли дома в ящике ночного столика. Но я сообразил, что при первой же тревоге меня повезут домой к термометру, и, конечно, в тот же день.

А что, если сломать ногу? Да, сломать по-взаправдашнему? Мне показывали дровосека, который нарочно отрубил себе топором два пальца на руке — не хотел идти в солдаты, — и это очень даже помогло. Но я не хотел ничего себе отрубать: противно! Оттуда льет кровь, и, что бы ты себе ни отрубил, оно потом не отрастет. А если переломаешь себе кости, то снаружи это не видно, и они очень хорошо срастаются. Ученика нашей школы Качинелли лягнула лошадь и перебила ему ногу, перелома совсем не было видно, и Качинелли бегает теперь так же быстро, как и раньше! Но эта гениальная мысль на поверку оказалась негодной: если я не смогу ходить, меня увезут домой в тележке Франсуа. Придется месяц лежать в шезлонге с «наглухо заколоченной ногой» (так сказал мне Качинелли), и притом ее «день и ночь будет оттягивать груз весом в сто кило»! Нет, только не сломанная нога. Что же делать? Покориться и покинуть на веки вечные моего дорогого Лили?

Но вот и он! Лили показался на пригорке. Он шел, накинув на голову сложенный углом мешок, точно капюшон.

Я сразу воспрянул духом и широко распахнул дверь, хоть Лили еще не подошел.

Он долго счищал грязь с подошв о каменный порог и учтиво поклонился всем присутствующим, а они весело его приветствовали, продолжая свои гнусные приготовления.

Лили подошел ко мне и сказал:

— Надо бы пойти за нашими ловушками. Если ждать до завтра, их заберут ребята из Аллока.

— Ты собираешься идти в такой дождь? — с изумлением спросила мама. — Тебе очень хочется схватить воспаление легких?

В то время воспаление легких считалось самой страшной болезнью. Но я рвался вон из этой столовой, где я не мог говорить свободно. Поэтому я стал упрашивать:

— Послушай, мама, я надену пелерину с капюшоном, а Лили — пелерину Поля.

— Знаете, сударыня, — заметил Лили, — дождь стал немного потише, и ветра нет.

Тут вмешался мой отец:

— Сегодня последний день. Нужно только тепло их одеть, обложить им газетами грудь, а вместо туфель дать им башмаки. Они ведь не сахарные, да и погода как будто поправляется.

— А если опять будет гроза, как вчера? — сказала встревоженная мама.

— Но вчера мы благополучно вернулись, несмотря на туман. А сегодня тумана нет.

Мама стала снаряжать меня в путь. Она положила мне на грудь между фланелевой жилеткой и рубашкой несколько номеров газеты «Пти Провансаль», сложенных вчетверо. Столько же газет поместили мне на спину. Поверх всего этого надели две фуфайки, потом куртку, которую застегнули на все пуговицы, и суконную пелеринку. Затем мама натянула мне на уши берет, а сверху нахлобучила колпачок, какой носят гномы в сказке о Белоснежке и наши полицейские. Тетя Роза вырядила Лили таким же манером. Пелеринка Поля была ему коротка — правда, голову и плечи она прикрывала.

Только мы вышли из дому, как дождь перестал и солнечный луч заплясал вдруг на блестящих оливах.

— Давай ходу, — сказал я. — Они еще вздумают охотиться, а нам, что ли, опять быть при них собаками? Нет, сегодня я не желаю. Раз они хотят завтра уезжать, пускай охотятся одни, без нас.