Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

— Если они не захотят вылезть из своей норы, я просуну туда палку, и ты услышишь, что будет: они у меня запоют!

Я понял: Лили не шутит, он твердо решил идти в бой на «совищ». Он-то и «силен». И я устыдился своей трусости.

Я призвал на помощь одного из любимых моих героев Робинзона Крузо… Если бы он, поселившись в своей первой пещере, наткнулся на этих двух птиц, что бы он сделал? Дога даться нетрудно: он бы их тотчас же задушил и ощипал, возблагодарив провидение, а потом зажарил бы их на вертеле из бамбука. Если я обращусь в бегство перед этой живностью, то потеряю право на место в романе с приключениями, и все мои герои, изображенные на картинках, которые прежде смотрели мне прямо в лицо, теперь отвернутся, не захотят и глядеть на мальчика с «сердцем скво» [34].

К тому же сейчас мне предстояло биться не с «пугачами» мощными и свирепыми тварями, даже имя которых устрашает а всего лишь с «совищами», далеко не такими опасными противниками.

Взяв в свою бестрепетную руку «остроконечный нож» я наточил его на камне.

Оставалось еще привидение. Я повторил, как спасительное заклятие, слова отца: «Привидения не существуют»

А затем украдкой раз пять-шесть положил на себя крест который «перережет их напополам».

Лили вылез из чащи кустов. Он волочил за собой две можжевеловые ветки — длинней его самого и совершенно прямые Одну из них он дал мне.

Я вынул из кармана длинную бечевку и привязал к отточенному концу можжевеловой палки рукоятку моего грозного ножа. Лили рядом со мной аккуратно точил свое оружие, словно чинил карандаш.

Сквозь окружающую нас белесую мглу пробивалась заря; при скудном свете виднелись ватные хлопья тумана, осевшие на верхушках сосен и кустарников.

Было холодно.

Нервный подъем, который помогал мне держаться всю ночь, вдруг кончился. Я почувствовал, что лишь усилием воли могу заставить свою шею не сгибаться под тяжестью головы; я прислонился спиной и затылком к сосновому стволу, и мои отяжелевшие веки сами собой сомкнулись, прикрыв теплым пологом глаза, словно засыпанные песком. Разумеется, я бы заснул, если бы где-то в сосновой роще не хрустнула сухая ветка. Я тихо окликнул Лили:

— Слышал?

— Это кролик, — ответил он.

— Кролики не лазают по деревьям.

— Правда. Тогда это, может быть, лисица. — Он продолжал строгать свою можжевеловую палку и добавил: — Силен ты все же!

И только я хотел ему заметить, что это дурацкий ответ, как увидел между черными, тускло поблескивавшими стволами высокую фигуру: за барашками еще курчавившегося тумана медленно шел пастух в широкополой шляпе, закутанный в длинный плащ, а в спине его прямо меж лопаток торчала крестообразная рукоять кинжала.

Дрожащей рукой я четыре или пять раз перекрестил его издали. Но привидение не рассыпалось, а повернулось ко мне, осенило себя крестом, бросило вызывающий взгляд на небо и, ухмыляясь, пошло прямо на нас… Я хотел крикнуть, но ужас сдавил мне горло, и я лишился чувств.

Почувствовав чьи-то руки на своих плечах, я чуть не завопил, но услышал голос Лили.

Голос говорил:

— Эге! Это еще что! Нашел время спать!

Он поднял меня; я, оказывается, упал на бок. Я пролепетал:

— Ты видел?

— А то нет! Видел, как ты стал падать. Счастье, что кругом тимьян, иначе ты расцарапал бы лицо. Неужто тебя так сон одолел?

— О нет, — сказал я. — Это прошло. А его-то… привидение, ты не видел?

— Ничего я не видел, только опять слышал шум оттуда, сверху… Может, это впрямь охотник Мон де Парпайон… Надо быть настороже, чтобы он нас не заметил… Ну-ка погляди на мое копье!

Лили очистил ветку от коры, и она стала гладкая, как мрамор. Он дал мне потрогать острие своего «копья», отточенное, как кончик моего ножа.

Сейчас у самого края неба над Сент-Бом показались меркнущие звезды. Лили встал.

— Все готово, — сказал он. — Но еще недостаточно светло для битвы с совищами. Мы успеем зайти на Фон-Брегет, набрать воды в твои бутылки.

Я пошел за ним, шагая между росистыми кустиками лаванды.

Родник Фон-Брегет находится слева от Тауме, под небольшим утесом. Это квадратная ямка величиной с творило каменщика и глубиной примерно в два фута. Когда-то, в незапамятные времена, какой-нибудь козий пастух терпеливо долбил ее в скале, у края замшелой расселины, и ныне ямка всегда до половины полна холодной как лед родниковой водой.

Лили погрузил в воду пустую бутылку, и она, наполняясь, загулила, словно горлица.

— Вот сюда ты будешь ходить пить, — сказал Лили. — Родничок не высыхает и дает десять литров в день, не меньше!

Тут меня осенило: я нашел выход, которого тщетно искал последние несколько минут. Лицо мое изобразило тревогу, и я спросил:

— Десять литров? Это точно?

— О да! А может, даже пятнадцать.

Вне себя от изумления и негодования, я воскликнул:

— Ты шутишь?

— О, ничуть! — ответил Лили. — Если я говорю пятнадцать, можешь мне верить!

— И по-твоему, я обойдусь пятнадцатью литрами воды?!

— Как-никак ты же все это не выпьешь.

— Нет. А умываться чем?

— Да на мытье хватит и пригоршни воды. Я усмехнулся:

— Тебе — пожалуй. Но мне-то нужно намыливаться сверху донизу!

— Почему? Ты больной?

— Нет. Но пойми ты, я же городской, значит, во мне так и кишат микробы. А микробов надо остерегаться!

— А что же это такое?

— Они вроде вшей, но такие малюсенькие, что ты их и разглядеть не можешь. И значит, если я не буду каждый день мыться мылом, они мало-помалу меня заедят, и в одно прекрасное утро ты найдешь меня в гроте мертвым, тебе останется только принести заступ и зарыть меня в землю.

При мысли о таком плачевном исходе мой дорогой Лили пригорюнился.

— М-да, — сказал он, — вот пакость-то какая!

А я, бессовестный, подло на него обрушился:

— Это ты виноват! Зачем обещал, что на Фон-Брегет будет сколько угодно воды!

Лицо Лили выразило отчаяние.

— Но я же не знал! У меня-то микропов нет! Я даже не знаю, как их звать по-провансальски! Я, как и все, моюсь по воскресеньям. И даже Батистен говорит, что часто мыться — противно природе и что от этого бывают болезни! А Мон де Парпайон — он ведь никогда в жизни не мылся, а ему за семьдесят, а ты погляди на него, он еще молодчик!

— Ладно, ладно, не оправдывайся! Сорвалось наше дело, и как сорвалось! Это полный крах, но, в общем, у тебя это вышло ненарочно… Судьба… Так суждено было…

Опершись на свое копье, я торжественно сказал:

— Прощай. Я побежден. Возвращаюсь домой.

Я взошел на плато. Заря оторочила алой каймой далекую гряду Святого Духа.

Но, пройдя метров двадцать, я остановился. Лили не последовал за мною, и я боялся, что он потеряет меня из виду в рассветном сумраке. Я воткнул в гравий древко копья, обхватил его руками и склонил на него чело, застыв в позе скорбящего воина. Это оказало немедленное действие. Лили мигом прибежал и обнял меня.