Даниил Перельман - ДРЕВНЕЕ ЗЕРКАЛО

Разве своей природой глина и дерево стремятся соответствовать циркулю и наугольнику, крюку и отвесу? Но все же мастеров славили из поколения в поколение:

– Радующийся Мастерству умел укрощать коней; Гончар и Плотник умели обращаться с глиной и деревом!

Это ошибка тех, кто правил Поднебесной.

Я думаю, что мастер, управляя Поднебесной, поступил бы иначе. Постоянное в природе людей то, что они ткут и одеваются, возделывают землю и питаются, – это и называется их общим свойством. Некогда они были едины, не делились на группы, и это я называю естественной свободой. Поэтому во времена, когда свойства были настоящими, ходили медленно и степенно, смотрели твердо и непреклонно. Тогда в горах еще не проложили дорог и тропинок, на озерах не было лодок и мостов; все создания жили вместе, и селения тянулись одно за другим. Птицы держались стаями, звери ходили стадами, травы росли со всей пышностью, а деревья – во всю длину. Поэтому можно было гулять, держа на поводу птиц или зверя, вскарабкаться на дерево и заглянуть в гнездо сороки или вороны. Да, во времена, когда свойства были настоящими, люди жили рядом с птицами и зверями, составляя один род со всеми существами. Разве знали они [о делении] на благородных мужей и на ничтожных людей? Ни у кого одинаково не было знаний, никто не нарушал своих свойств, все одинаково были свободны от страстей, и это я называю безыскусственностью. В безыскусственности народ обретал свою природу.

Когда же появились мудрецы, то умение ходить вокруг да около прихрамывая стали принимать за человечность; умение ходить на цыпочках – за долг, и все в Поднебесной пришло в замешательство. Распущенность и излишества стали принимать за наслаждение; сложенные руки и согнутые колени стали принимать за обряды. И все в Поднебесной стали отдаляться друг от друга.

Кто сумел бы, не повредив дерева, вырезать жертвенную чашу? Кто сумел бы, не повредив белого нефрита, выточить скипетр и булаву? Как сумели бы ввести человечность и долг, не нарушив природных свойств? Как сумели бы ввести обряды и музыку, не отбросив естественных чувств? Кто сумел бы создать орнамент, не спутав всех пяти красок? Кто заставил бы пять звуков, не спутав их, отвечать шести трубочкам? В том, что ради сосудов искалечили дерево, – вина мастеров; в том, что ради человечности и долга нарушили природные свойства, – вина мудрецов.

Пока кони жили на просторе, они щипали траву и пили воду. Радуясь, сплетались шеями и ласкались; сердясь, поворачивались друг к другу задом и лягались. Только в этом и состояли их знания. Но когда на коней надели ярмо, украсили им морду изображением луны, они научились коситься и выгибать шею, упираться и брыкаться, ломать ярмо и рвать поводья. Поэтому в том, что кони приобрели [подобные] знания и научились разбойничьим повадкам, виноват Радующийся Мастерству…

Во времена Пламенных Помощников народ жил, не зная, что ему делать; ходил, не ведая куда; набивал себе рот и радовался, похлопывал себя по животу и отправлялся гулять. В этом состояли все его способности. Но когда появились мудрецы, они ввели преклонения и поклоны, обряды и музыку для исправления формы [поведения] в Поднебесной; вывесили для [общей радости] человечность и долг, чтобы внести успокоение в умы Поднебесной. И тут народ принялся ходить вокруг да около прихрамывая и так пристрастился к знаниям и к соперничеству в погоне за выгодой, что его нельзя было остановить. В этом также вина мудрецов.

Чтобы уберечься от воров, которые взламывают сундуки, шарят по мешкам и вскрывают шкафы, нужно обвязывать все веревками, запирать на засовы и замки. Вот это умно, говорят обычно. Но приходит большой вор, хватает сундук под мышку, взваливает шкаф на спину, цепляет мешки на коромысло и убегает, боясь лишь одного – как бы веревки и запоры не оказались слабыми. Так те, кого прежде называли умными, оказывается, лишь собирали добро для большого вора. Посмотрим, не собирает ли добра для больших воров тот, кого обычно называют умным? Не охраняет ли крупных разбойников тот, кого называют мудрецом? Как доказать, что это истина?

В старину в царстве Ци соседи из разных общин видели друг друга, петухи там друг с другом перекликались, собаки отвечали друг другу лаем. На пространстве более двух тысяч квадратных ли расставляли сети, обрабатывали землю сохой и мотыгой. В пределах четырех границ во всем брали пример с мудрецов – при постройке храма предков, алтаря Земли и Проса, домов, при разбивке на околотки, селения, округа, области.

Но вот однажды утром Тянь Чэнцзы {63}убил циского царя и украл его царство. Только ли царство украл? Вместе с царством украл и мудрые порядки. И хотя о Тянь Чэнцзы пошла слава как о воре и разбойнике, сам он наслаждался таким же покоем, как Высочайший и Ограждающий. Малые царства не смели его порицать, а большие – покорять. И так двенадцать поколений его потомков владели царством Ци. Если он украл не только царство Ци, но и его порядки, введенные умными и мудрецами, то не являются ли эти самые умные и мудрецы хранителями разбойников и воров?..

Сообщник разбойника Чжи спросил:

– Есть ли у разбойников свое учение?

– Разве можно выходить [на промысел] без учения? – ответил он Чжи. – Угадать по ложным [слухам], что в доме есть сокровища, – мудрость; войти в него первым – смелость; выйти последним – чувство долга; пронюхать, возможен ли грабеж, – знание; разделить добычу поровну – человечность. Без этих пяти добродетелей еще никто в Поднебесной не становился крупным разбойником. Отсюда видно, что если без учения мудрецов нельзя стать добрым человеком, то без учения мудрецов нельзя стать и разбойником. Но добрых людей в Поднебесной мало, а недобрых много. Поэтому польза, которую приносят Поднебесной мудрецы, невелика, а вред – велик. Поэтому и говорится: «Когда рождается мудрец, появляется и великий разбойник»…

…Высоченный Боязливый {64}спросил Лаоцзы:

– Если не навести порядка в Поднебесной, как исправить людские сердца?

– Будь осторожен! – ответил ему Лаоцзы. – Не тревожь человеческого сердца! Стоит его низвергнуть – человек унизится, стоит возвысить – человек возгордится. Так он и превращается то в раба, то в убийцу. Сердце может быть нежным и слабым – тогда ему не совладать с сильным и крепким; оно может быть твердым, словно резец, и гранить драгоценный камень. Оно то вспыхнет словно пламя, то станет холодным как лед. Оно меняется с удивительной быстротой, успевает дважды побывать за всеми четырьмя морями, пока презрительный взгляд сменится благосклонным.