Александр Шувалов - Профи [= Притворщик]

— И что из этого вышло?

— Что вышло? Плохо вышло. Толя у нас — парень старательный, а потому учился прилежно. А дальше — грустно.

— Почему?

— Дело в том, что всю свою сознательную жизнь он трепетно ненавидел спорт и никогда не дрался, крупным был и миролюбивым, вот никто и не лез. А когда выучился на свою голову, стал бояться.

— Бояться?

— Бояться убить, его же на автомате работать научили, не думая. Вот и боялся, а всякая шелупонь, если что, думала, что он просто трус, вот и лезла. Мы с ним как-то совпали, пару лет тому назад, за бутылкой, вот он мне все и выложил.

— И как он сейчас?

— Купил по моему совету пару полукилограммовых гантелей и носит в портфеле. Если что, бьет портфелем по лысине.

— И как?

— Говорит, очень эффективно и руки укрепляет.

— Поучительно. Слушай, может, заедем, искупаемся? Тут одно такое место есть…

— Ты будешь смеяться, но я смертельно боюсь воды.

— Что-то вроде аквафобии?

— Вот-вот.

— Странно, а я слышала, что ты тот еще Ихтиандр.

Вот тут я действительно вздрогнул. Слава богу, она в тот момент смотрела на дорогу.

Когда мы выехали на Ярославку, она притопила педаль почти до упора, и скоро мы уже въезжали в Москву.

— Надеюсь, ко мне.

— Обязательно.

— А говорили, что ты в одном месте больше одного раза не ночуешь.

— У тебя же дубинка есть, защитишь, если что.

— Не сомневайся.

Так вымотался за день, что даже есть расхотелось. Пожевав немного через силу, побрел в спальню и заснул раньше, чем рухнул на кровать.

Я бежал к выходу из ущелья, петляя, как заяц, и визжа от страха, а вслед мне, перекрывая шум пальбы, несся крик Кости Буторина: «Стас, ты куда? Кондратьев, назад, сука!»

Я несся, петляя, как последний заяц, и повизгивая от страха, к выходу из ущелья, а в спину мне возмущенно орал Костя. Хорошо еще, не пальнул вслед.

Это произошло во время моего третьего выхода на боевые. Накануне наша авиация с истинно крестьянской обстоятельностью отбомбилась по горам Лор-Кох, невысокому горному массиву посреди пустыни и базовому району воинства Мамад-Шаха. Вот нас, то есть два отделения нашего разведвзвода, и послали посмотреть результаты в «нарезанном» квадрате.

С самого начала все пошло не так. За три дня до этого вертушкой в госпиталь был отправлен пожелтевший под цвет кожуры спелого лимона наш взводный, серьезный и обстоятельный мужик. Командовать на время его отсутствия вызвался замполит роты старший лейтенант Худенцов по прозвищу «Сто Четыре Дурака». Не знаю, откуда у него взялся этот славный боевой псевдоним, старослужащие на полном серьезе утверждали, что наш политрук с ним родился. Лично я после краткого знакомства с ним понял, что эта его кличка — смертельно оскорбительна… для дураков.

Костю Буторина вся эта цепочка событий, помнится, не на шутку расстроила. Сидя со мной в курилке, он простыми и доходчивыми русскими словами обрисовал мне ситуацию и одновременно поставил задачу.

— Когда вдруг… случится, этого в рот его, в нос его, в ухо… якорь ему в… (папа у Кости был грузчиком в порту), не слушай, он же… придавленный, с детства… марксист!.. Делай что скажу… не щелкай, глядишь… мимо проскочит, — последнее он добавил без особого оптимизма. Сказанное им в переводе с общевоенного на литературный русский язык означало: «Когда внезапно начнутся боевые действия с противником, не отвлекайся на исполнение распоряжений этого недостаточно компетентного в военном деле, излишне политизированного персонажа. Старательно выполняй мои команды, будь в тонусе, и успех нам обеспечен».

Переварив в голове сказанное мне Костяном и восхитившись богатством его языковой палитры, я хохотнул, салага зеленый, и переспросил:

— Так слушай или не щелкай?

— Делай, как я сказал, Стас, шутки кончились, — тихо ответил он, и я вдруг понял, что все очень серьезно.

Перед выходом на задание герой-политрук построил пятнадцать человек в одну шеренгу и прошел перед строем, пытливо заглядывая каждому из нас в глаза, видимо, желая передать всем присутствующим хотя бы малую толику своей беззаветной храбрости и боевого опыта. Потом он задвинул короткую, минут на двадцать, речь, начав ее с любимого: «Со всей революционностью, товарищи!» Зачем-то вспомнив о трехстах спартанцах, двадцати восьми героях-панфиловцах и начисто упустив из внимания двадцать шесть бакинских комиссаров, он призвал нас брать в бою пример непременно с него, старшего лейтенанта Валентина Худенцова, и закончил жизнеутверждающе: «Смерть не страшна, ребята!» Не знаю, как кому, а мне сразу стало очень страшно. По выражению личика стоявшего позади оратора Кости я понял, что больше всего на свете ему хотелось для начала утопить того в недавно отстроенном для личного состава туалете типа «сортир», а потом уже идти куда угодно, хоть к черту в пасть, но только без него. Мечты, мечты…

В то неглубокое, неопасное на первый взгляд ущелье Костя заходить не хотел, как почувствовал что-то, пытался отговорить от этого и героя-политрука.

— Не надо туда ходить, обойдем лучше. — Буторин был настоящим разведчиком с обостренным чувством опасности. Наш взводный никогда не стеснялся прислушаться к его мнению. Но на тот момент он валялся под капельницей и подставлял задницу под уколы в военном госпитале в славном городишке Шинданд, а подменявшему его остолопу и романтику войны хотелось подвигов.

— Времени мало, — молвил тот, бросив взгляд на часы. — Нам еще боевой листок выпускать.

Костяна аж перекосило.

— Давайте хоть трех бойцов пошлем «жалом поводить», — с трудом сдерживая рвущийся из души мат, попросил он.

— Не ссы, Буторин, — весело ответил бравый воин и, достав их кобуры совершенно бесполезный в бою «ПМ», решительно скомандовал: — За мной!

Мы прошли вглубь не более сорока метров и оказались между двумя пологими скалами, когда по нам открыли с двух сторон огонь, справа, судя по звуку, из «ручника» и, черт его знает, из чего-то автоматического слева. Хорошо, что у этих ребят гранат не оказалось.

Костя, все мгновенно просчитав, с криком:

«В укрытие, рассредоточиться!» — нырнул за камни, успев по ходу пьесы сбить с ног застывшего в позе статуи рабочего и колхозницы замполита, и открыл огонь. Разбивший нежное личико о камушки Худенцов, быстро-быстро перебирая конечностями, прополз несколько метров и спрятался за массивной фигурой раненного в первые секунды боя Влада Подойницына, пулеметчика первого отделения. Так и валялся там, булькая что-то среднее между «За Родину, за Сталина!» и «Ой, мамочки!», и даже не попытался перевязать раненого или присоединиться к общему веселью, сука политическая.