Андрей Троицкий - Москва Икс

Сурен постоял под душем, побрился, почистил щеткой брюки и пальто, подхватил свой акушерский чемоданчик и вернулся, когда стемнело. В пароходстве приняли его документы, он получил должность уборщика на сухогрузе «Академик Виноградов», через неделю судно уходит на Кубу, делает стоянки в нескольких европейских портах, там что-то выгружает, что-то грузит и идет дальше.

Этим вечером Сурена снова не тянуло на разговоры. Кольцов спросил: как ты добрался? Он ответил как есть: на машине, скорее всего ворованной, которую достал в Грузии, с перебитыми номерами и новой табличкой. Сейчас синий «жигуль» стоит в соседнем переулке, поэтому не нужно ездить на метро и трамваях. По дороге в Ленинград Сурена не останавливали гаишники, не лезли под капот? Сурен впервые улыбнулся и ответил: у меня было столько денег, что никакие гаишники не могли меня задержать, с этими деньгами я бы проехал даже через линию фронта, если бы такая была. Он посидел перед телевизором, лег на раскладушку и уснул до того, как выключили свет.

Поднялся рано, долго возился в ванной, на кухне курил и пил крепкий чай. Около девяти он ушел, сказал, что сначала он зайдет в отдел кадров пароходства, затем на Главпочтамт, после обеда заказан телефонный разговор с Арменией, вернется он во второй половине дня. Он пришел поздно вечером, принес за пазухой две бутылки водки. Он положил на стол синее удостоверение — это пропуск в порт с его фотографией, — первый раз Сурен улыбался.

Когда сели на кухне рассказал, что у него есть любимая женщина, во время землетрясения у нее было сломано бедро, Сурен набрал кучу телефонов, нужных и ненужных, он звонил в Армению почти каждый день, искал ее везде, но нашел только сегодня, случайно. Из военного госпиталя, где все было переполнено, кровати стояли в коридорах, на лестничных площадках, едва ли не на потолке, ее перевели в небольшую больницу, рядом озеро Севан, его видно из окна.

Лена лежачая больная, но главный врач оказался хорошим парнем. Кровать Лены передвинули в коридор, туда дотягивался телефонный провод из кабинета. Они говорили всего десять минут, но главное сказано, решено. Возвращаться Лене некуда, поэтому она переедет в Ленинград, Сурен через близкого приятеля передаст деньги, сколько надо, даже в сто раз больше. Она ни в чем не будет нуждаться, снимет квартиру и будет ждать известий от Сурена, он придумает, как вытащить ее из этой помойки. Может быть, для этого Лене потребуется поступить на работу куда-нибудь в райком партии, хоть уборщицей, стать членом КПСС, продать душу дьяволу, но Сурен готов ждать долго, хоть всю жизнь.

А ему самому, как ни странно, суждено стать уборщиком на сухогрузе «Академик Виноградов», должность неплохая, только название не очень симпатичное — уборщик. В отделе кадров объяснили, что каждый день в море, океане, чужом порту будет оплачиваться валютой — шестьдесят восемь американских центов в сутки, накопленная валюта будет храниться у первого помощника капитана, Сурен сможет получить доллары, когда сойдет на берег в любом порту капиталистического государства. Но если, — такое случается редко, — он не потратит всю валюту в зарубежных портах, — ничего страшного, по возвращении в Ленинград все тот же помощник капитана выдаст так называемые боны, вроде сертификатов, на которых отовариваются в «Альбатросе».

Плюс зарплата в рублях начнет капать, — эти деньги не будут лишними, когда он прибудет в Ленинград, тогда соберется весьма приличная сумма, — так объяснили в пароходстве, он сможет купить кухонный гарнитур, а ковер из-за границы привезет, любой, какой захочет, товарищи из команды покажут, где покупать бытовую электронику и ковры. Впрочем, в личном деле есть запись, что уборщик во время работы во Владивостоке ходил за границу, в основном в Японию и братскую Северную Корею, так что порядки ему в общем и целом известны.

Сурен засмеялся хриплым простуженным смехом, похожим на лай собаки, и долго не мог успокоиться. Он открыл акушерский саквояж, который весь день таскал с собой, и выложил на стол несколько пачек долларов, — перехваченных аптечными резинками. Кольцов глянул на деньги и отвернулся, будто увидит что-то непристойное, Бондарь присвистнул, взял пачку пятидесятидолларовых банкнот и стал вертеть в руках.

— Мне предлагают шестьдесят восемь центов в день, — снова засмеялся Сурен. — Господи…

— С такими деньгами я бы тут остался, — сказал Бондарь. — Купил бы у гэбэшников свободу. А на сдачу, — всех красавиц Советского Союза. Ну, для начала хотя бы ленинградских. Жаль, свобода не продается. Ну, пока не продается. А в будущем, ну, наши потомки доживут до того светлого часа, когда на деньги можно будет все купить… Жизнь, свободу, любую женщину. Откуда такие деньжищи?

— У меня отец был ювелиром. Дядька ювелир. Это наследство.

— Да, почему у меня папа не ювелир, — Бондарь шуршал банкнотами и не мог выпустить пачку из рук. — Да, мой родитель выбрал не ту работу. И вот теперь я держу в руках чужие деньги, не свои.

Кольцов не слушал, он смотрел в темный квадрат окна, был виден кусок стены дома через двор и единственное окно. Это была кухня, у плиты стояла согбенная старуха, она что-то помешивала в кастрюле.

— Когда после окончания Шмоньки, ну, школы гражданских моряков, я пошел в первое плавание, то просто ошалел от счастья, — сказал Кольцов. — Мое счастье было таким огромным, необъятным, что я готов был делиться этим богатством со всеми встречными — и счастье от этого только прибывало.

— Это с чего так? — Бондарь смотрел недоверчиво.

— Прикинь хрен к носу: весь СССР с низу до верху — огромная зона. И порядки тюремные, ну, чуть помягче. Вкалываешь за копейки, жрешь, что придется. Покупка ботинок или шапки — это событие, о нем человек помнит годами. Люди не едят досыта, в большинстве городов, даже крупных, нет мяса, карточная система. Везде стукачество, подхалимаж, вранье… Я уже тогда, в юности, нахлебался этого говна, достало все в корень… Пионерия, этот дрюченый комсомол. И вдруг я, желторотый пацан, оканчиваю за полтора года какое-то морское ПТУ, — и становлюсь свободным человеком. Для меня больше нет зоны. Я хожу за границу как к себе домой. А тот, кто хоть раз побывал в Европе, назад не захочет…

— Чего ж ты не срыгнул, когда мог? — спросил Бондарь.

— Капитан и второй помощник были хорошими людьми. Если бы я остался, их бы с работы поперли, само собой — из партии. Они бы всю жизнь, до пенсии, досиживали на берегу какими-нибудь кладовщиками в портовом складе. Тосковали по холодному океану, по теплым южным морям, по загорелым красавицам. Могли и под суд отдать. Только из-за капитана… Блин…

— Ты ошибся, надо было валить, — сказал Бондарь. — Я в жизни сделал только две ошибки. Первая — пошел служить в морскую пехоту. Вторая ошибка — это то, что я сделал первую ошибку.