Николай Иванов - Чеченский бумеранг

Она наконец отпустила меня, дала возможность перевести дыхание, еще усиленнее заняться шнурками. А приговоров мне не надо, мы не в суде.

– Ты даже не спросил, как я живу, что у меня за душой, что я думала о наших отношениях. Ты ничего не спросил. А желание светилось одно – руку под кофточку… Извини, что потревожила, – Таня отступила к стене и только тут застеснялась своего ночного вида, прикрылась руками.

– Ничего, – обрадовался я смене разговора. В самом деле, это ли проблема – мотнуться в город юности. И вообще, раньше нужно было это сделать. – Но… ты не во всем права. Я искренне рад был тебя видеть. И часто вспоминал тебя.

Я считал себя все же более искушенным в жизни и заранее попытался дать Тане оправдание за вызов. Чтобы не стыдилась его. Ведь, по большому счету, она права. Но сказала бы сразу, что хотела поговорить по душам и о душе…

– Хорошо, если в этом есть доля правды, – задумчиво произнесла Таня.

Я переступил с ноги на ногу: готов, до свидания, а вот как прощаться – не знаю. Таня стояла, по-прежнему прислонившись к стене, повернув голову набок, и уже не прикрывала просвечивающиеся сквозь тонкую ткань рубашки полоски лифчика и трусиков. Требовалось уходить как можно быстрее, но я опустился на колени перед ее опущенными в бессилии руками, поцеловал их и только после этого взялся за ручку двери.

Не остановили.

Не остановился и я…

– Представляешь, мне сказали, что у меня нет друзей.

– Не верь. Я твой друг.

– Спасибо. Давай выпьем за это. Она сказала, что я бабник. – А ее какое дело, если ты на ней не женат?

– Никакое. У меня, между прочим, их, этих баб, двадцать шесть штук. Считал недавно. Две Галины, три Оксаны…

– У меня Оксан никогда не было.

– Дать телефон?

– Дать.

– А она говорит, что я ее не любил. Да из-за нее, можно сказать, вся жизнь кувырком.

– Ну их, баб, к черту.

– Не-е, к черту не надо, еще самим пригодятся. У меня тут еще бутылочка «Гжелки».

– Тогда сиди тут, но смотри, ничего не нажимай и не дергай.

Я приведу кого-нибудь.

– Приводи. Но только с закуской.

Стук колес, мелькающие за черным окном огоньки, тесное, словно пенал, купе проводника. Через какое-то время его заполняют две девицы с тарелками в руках. Одна ничего, смазливенькая, вторая толстая, с громовым голосом и волосами на подбородке. И что она так громко хохочет?

Потом оказываюсь именно с ней в другом купе, нам не хватает места на одной лавке, и она, опять смеясь, заваливает меня на себя.

Пытаюсь представить Таню, но хохочущее, расплывшееся на лавке существо вызывает отвращение, и меня мутит. Затем начинают мерещиться женщины – все, кого недавно вспоминал и пересчитывал. Тянусь к ним, но они ускользают, уплывают, просачиваются сквозь пальцы. А сбоку стоят и грустно смотрят на этот хоровод Таня и жена. Перед моим отъездом на Курилы она грустно сказала:

– Наверное, я от тебя уйду.

Я усмехнулся:

– Уходи.

Сейчас усмехается она, но я хочу доказать и ей, и Тане, что хоть одну из хоровода, но задержу, поймаю. Замечаю незнакомую женщину и почему-то догадываюсь, что это тетя Нина из «Женского пляжа». Начинаю понимать, почему писал его от своего имени: я просто завидовал Зарембе и невольно хотел перенести его отношения на себя. Тетя Нина, задержись хотя бы ты.

Бесполезно. Нет никого в руках. И вот уже не на земле я, а лечу, кувыркаясь, в небе. За спиной парашют, но почему-то не могу найти кольцо, чтобы раскрыть его. Рука раз за разом хватает пустоту, и значит, через минуту я разобьюсь…

– Вставай, подъезжаем, – доходит до меня чей-то голос.

Разлепляю глаза, непонимающе смотрю на хрящеватое усатое лицо над собой. Но это все равно лучше, чем стремительно приближавшаяся земля.

– Ну ты и перебрал вчера, – улыбается лицо, и до меня начинает доходить, что я в поезде, а усатый парень – проводник. То ли Слава, то ли Гера. Следом вспомнилась проводница, и со страхом оглядываюсь. Облегченно вздыхаю – нету.

– Опохмелишься? – спрашивает проводник, поняв, что я пришел в себя. – Или чайку покрепче?

– Чайку, – простонал я.

На станции, где делать пересадку, из вагона выхожу один. Боясь увидеть свою ночную пассию и словно отрезая себя от прошлого, перебегаю рельсы перед мчащимся по соседнему пути товарняком. Длинная мелькающая стена дает время спрятаться в желтую будку грязного станционного туалета. Но когда состав наконец закончился, моего поезда на перроне уже нет. Может, его не было и вовсе? И поездки к Тане тоже не было? И этой ужасной проводницы вместо Тани?

Голова раскалывается, ноет грудь. Насчет головы – ясно, но грудь-то при чем? Направился к станции, но дошел только до первой лавочки. В груди снова закололо, защемило, и я отметил, что болит только левая сторона. И болит внутри. Там, где сердце. Оно болит? Осторожно опустился на решетчатую скамейку. Захотелось откинуться на спинку, но ее не оказалось, и тогда просто повалился на лавку, освобождая грудь для воздуха.

– Что с вами, гражданин? – подбежала какая-то женщина. – Вам плохо?

Плохо ли мне? Не знаю. Просто очень больно.

– Может, «скорую» вызвать? Сережа, вызывай «скорую», – попросила она кого-то.

– Да оставь, выпил мужик, отлежится, – отозвался Сережа. – А за ложный вызов «скорой» ты же сама расплачиваться и будешь.

Ложный вызов. А к Тане тоже был ложный вызов? Нет, все сложнее. Таня искала поддержки и участия, а тут – быстрее под рубашку…

– Гражданин, может, сообщить кому из близких? – не отставала сердобольная женщина.

Кому сообщить? Я попытался вспомнить тех, кто окружал меня в последние годы и кто мог бы примчаться на помощь, но ни одно лицо не остановилось в том калейдоскопе, что завертелся перед глазами. Неужели Таня права насчет друзей? Не вспомнилось и ни одного телефона. Ах, да, я же залил блокнот чаем. Заремба мог бы вытащить ситуацию за шиворот, но он сам пропал, сгинул в Чечне…

– Гражданин…

– Да пошли домой. Отлежится и дойдет сам, куда надо, – продолжал равнодушничать невидимый Сережа. – Перегаром за версту несет, не чувствуешь, что ли?

Я попытался сквозь боль улыбнуться женщине и прикрыл глаза. Я в самом деле отлежусь и пойду. Куда? В кассу. Мне нужен билет, чтобы ехать домой. Там телефон, по которому может позвонить жена. Именно она заслонила собой все мельтешащие по кругу лица…

– Билетов нет, – равнодушно ответила кассирша и захлопнула передо мной окошко.

Дома вместо валерьянки для сердца или, на худой конец, рассольчика для головы меня на автоответчике ждала уйма сообщений.

Самой важной посчитал настоятельную просьбу некоего Вениамина Витальевича срочно связаться с ним по поводу какого-то заманчивого журналистского предложения. Из заметных публикаций последнего времени у меня вышли лишь материалы о Зарембе, и если именно они понравились незнакомцу, то я готов был к дальнейшему сотрудничеству.