Александр Бушков - Второе восстание Спартака

Ну что-то же надо делать! Стоп, стоп. Игошев! Конечно! Пусть он поближе сойдется с ее подругой и все у нее выспросит, адрес возьмет, а там... там посмотрим. Главное – не потерять ее вовсе. Спартак воспрял духом.

Комсомолец стоял, прижимаясь к холодной каменной кладке жилого дома. Когда кто-то проходил мимо, он старательно изображал пьяного, который возится со своей ширинкой. Ночные прохожие бормотали что-то недоброе в его адрес и ускоряли шаг. Комсомолец ждал условного сигнала. И прождать его, может быть, придется всю ночь. Может, никакого сигнала так и не будет и утро он встретит у этой стенки. А может, прямо сейчас будет дан знак «отбой».

По-всякому бывает в их работе.

Единственное, что знал Комсомолец, – поступило сообщение от надежного оперативного источника, что в таком-то месте примерно с такого-то по такое время будут находиться лидеры львовского отделения ОУН. Их требовалось или взять, или уничтожить. Но лучше бы, конечно, живыми. А с мелкой сошкой, что будет поблизости, разрешено не церемониться. Трудовые будни...

Месяц назад его вызвали в кабинет Деева.

За окном – Литейный проспект. В кабинете – сизая завеса из папиросного дыма. На зеленом сукне стола – пепельница с горой окурков, стопки бланков, кипа газетных вырезок, вскрытые конверты с разломанными сургучными блямбами, исписанные листы бумаги. На одной стене – портрет Сталина, на другой – Дзержинского.

Напротив Комсомольца – комиссар госбезопасности второго ранга Деев. Его новый начальник.

– Хороший оперативный работник, – Деев в такт словам сжимал-разжимал кулак, – обязан уметь пить. Он должен быть способен при необходимости перепить того, кого разрабатывает. Если он не умеет пить, то лучше всего тогда... что?

– Разыгрывать непьющего, – так ответил Комсомолец на внезапный вопрос.

– Правильно. Соображаете. Теперь представьте. В камере сидит, ну допустим, англичанин. И в ком он скорее заподозрит подсадку: в англоговорящем или в том, кто ни бельмеса не знает по-английски, с кем ему приходится объясняться жестами?

– Во втором. Только...

– Так вот, – начальник дослушать счел лишним, – то же можно отнести к хохлу, который на дух не переносит русских. Вы слышали об ОУН?

– Так точно.

– Они нам очень досаждают сейчас на Западной Украине. Как могут, мешают становлению там советской власти. Нечего объяснять, какое стратегическое значение имеет для нас этот район. Он граничит с Германской Польшей. Немецкие шпионы, большинство из которых принадлежат к ОУН, туда просачиваются, как вода в дырявую лоханку. Обстановка там, прямо скажу, чрезвычайно сложная. На местное население опираться трудно. Местное население пока, откровенно скажу, не на нашей стороне. Есть, конечно, сознательные, актив, но мало их пока, мало... Вот почему я рекомендовал в эту группу именно вас.

Деев поднялся из-за стола, направился к окну.

Комсомолец знал, зачем его пригласил к себе Деев, это известно всем со вчерашнего вечера. В Москве создается сводный отряд из оперативных работников со всей страны для борьбы с украинскими националистами на Западной Украине. Значит, его собираются направить в этот отряд от ленинградского НКВД.

– Тут нужен не только хороший оперативник, но и политически грамотный человек, – говорил товарищ комиссар госбезопасности второго ранга, стоя лицом к окну и спиной к кабинету. – К тому же вы работали с людьми, сумеете, значит, объяснить, провести в массы. Как-нибудь так, – Деев крутанул пальцами, – не по шаблону объяснить, чтобы вышло доходчиво. Это там сейчас, может быть, важнее, чем изобличать и задерживать. Впрочем, и задержать вы при случае сможете, уже убедился. Словом, вы должны справиться. Но вы мне скажите, вы сами чувствуете в себе силы заниматься сейчас работой?

Деев обернулся.

Нет, Комсомолец и не думал отказываться. Наоборот, он был рад, что комиссар госбезопасности второго ранга выбрал для этой командировки именно его. Но почему-то, перед тем как сказать «да», он подумал: интересно, а что будет, если он откажется? Как в этом случае изменится его жизнь? Неужели не изменится?

Но он, конечно, согласился. И вот он, Львов...

Спартак вышел из зала не столько из-за того, что потянуло в заведение, которое хоть раз за вечер, а посещать приходится. Это уж так, попутно, заодно. А захотелось ему – стыдно кому признаться, потому и не станет признаваться, а то засмеют, – захотелось проверить, рассеются ли чары. «Может быть, виноват чертов полумрак вкупе с некоторой духотой и двумя бокалами сухого вина, – вот что пришло в голову. – Надо проветриться, а то не ровен час и вовсе голову потеряю».

Высоченный субъект словно из воздуха соткался, не было его – и вот он рядом. И пошлепал сзади по коридору. И было совершенно очевидно, что не отстанет. Доведет до заведения и отведет обратно. А Спартак не собирался сразу возвращаться к столу. Ему хотелось выйти на улицу, перекурить на свежем воздухе, поглядеть на ночной Львов. И как-то не очень его радовало иметь эту долговязую тень за спиной. «Нарочно ведь издевается над советским летчиком, хочет хоть нервы немного подергать, если ничего другого нельзя», – со злостью подумал Спартак.

Ага, так и есть! Спартак потянул на себя стеклянную дверь, разрисованную синими и желтыми цветами и украшенную силуэтом головы в цилиндре (для жентельменов, значит), а его конвоир опустился, или, вернее сказать, провалился в массивное кожаное кресло. И было очевидно, что в нем и станет дожидаться «господина летчика».

Спартака вдруг охватило мальчишеское озорство. «Ах так! Хочешь сказать, что я, дворовый пацан, не сделаю тебя? Врешь, дылда!» Внутри туалет напоминал скорее апартаменты дворца: пол под мрамор, на стенах плафоны в виде головок тюльпанов, дверцы кабинок из обожженного дерева, чистота повсюду прямо-таки медицинская. Окно закрывает портьера красного бархата, просто театральный занавес какой-то. Погоди-ка, погоди... А ну-ка! Спартак откинул портьеру. Закрашенное краской, достаточно большое окно закрыто на шпингалет. Этот шпингалет Спартак легко отодвинул, распахнул окно, выглянул наружу.

Ага, внизу двор, до его булыжников метра два с половиной, не высота для летчика истребительной авиации. Спартак улыбнулся, представив себе обалдение этого дылды в кресле, когда он появится пред его очами совсем с другой стороны. Поймешь тогда, верста западноукраинская, что летчики – это тебе не бабочки, которых сачком можно накрыть. Ну да, мальчишество чистой воды, никто не спорит. Ну и что?

Хоп. Он приземлился на полусогнутые ноги. Огляделся. Во дворе было темновато, фонари здесь не висели, лишь из окон струился свет. Ну, любоваться красотами двора он не собирается. Пройдет сейчас подворотней, выйдет на улицу и вновь зайдет с парадного входа... Выйти, однако, не получилось.