Андрей Дышев - Морской узел

Оказалось, в кастрюле, где варилась цветная капуста, полностью выкипела вода, и блюдо плавно перешло к процессу жарки. Ирина распахнула окно, чтобы выветрить дым, а я взялся спасать уцелевшие веточки капусты, похожие на маленькие заснеженные деревья. Когда я выкладывал их на блюдце, где уже лежал листик зеленого салата, пару маслин да крохотный кусочек сыра, в моей душе вдруг шевельнулась нежная жалость к моей одинокой и несчастной сотруднице. Она великолепно готовила, когда принимала гостей. Лучшие ее блюда – солянка, селедка под шубой или красная рыба под соусом – никогда не залеживались на столе. Себя же Ирина не баловала, довольствуясь чем-то простеньким и безвкусным, вроде этого поминального блюда для тризны, уместившегося на крохотном блюдце. Но не потому, что ей было лень возиться у плиты. Разносолы ей не были нужны. Радость ей доставляли отнюдь не материальные изыски.

Ирина заставила меня снять мокрую рубашку и повесила ее сушиться на обогреватель. Я кое-как, до пупка, натянул на себя ее футболку. Мы сели за стол. Ирина готовилась меня выслушать, и душа ее пребывала на таком высоком взлете, что она напрочь забыла о вещах приземленных и обыденных. А у меня, как назло, разыгрался зверский аппетит – так часто бывает, когда я сильно нервничаю. Особенно если весь день ничего не ел. Пришлось брать инициативу в свои руки. Я покопался в баре, нашел золотистого цвета коньяк и бутылку сухого мартини. Затем заглянул в холодильник, но там, как в Антарктиде, было холодно и пусто. Тогда я взялся чистить картошку. Мне легче было сосредоточиться, глядя, как нож подрезает кожуру, чем смотреть на родное изможденное лицо Ирины, на ее глаза, в которых было столько вопросов и упреков!

Мне казалось, что мой рассказ будет длинным, как сага, но я, к своему удивлению, уложился в десять минут. Я замолчал. Ирина тоже молчала, терзала вилкой салатный листик и никак не могла подцепить его. Наверное, зря я начал грузить ее этой странной историей. Подождал бы до завтрашнего дня, пока улягутся ее воспаленные чувства и она снова сможет думать о таких мелких глупостях, как бандиты на яхте, как Игнат со своей мальчишеской жаждой мести и мешками с гайками. Но оказалось, что она думала именно об этих мелких глупостях.

– Мы еще никогда не занимались с тобой политическими делами, – наконец сказала она.

Я уже говорил о редкостном таланте Ирины делать совершенно непредсказуемые выводы.

– А с чего ты взяла, что это дело политическое?

Она хотела ответить, но не успела. В дверь позвонили. Мы с Ириной переглянулись, и я уже встал, чтобы выйти в прихожую, но она взяла меня за руку, заставляя сесть, и открывать пошла сама. Я слышал, как клацнул замок, и тотчас Ирина снова появилась на кухне с таким выражением на лице, словно хотела сказать: «Принесла же тебя нелегкая!»

Следом за ней вошла дама в излишне смелом коротком халате, с каким-то нездоровым блеском в глазах и румянцем, разлившимся по ее лицу, словно томатный сок по столу.

– Алена, соседка, – представила гостью Ирина тихо и торопливо, и мне было хорошо видно, что ей вовсе не хочется, чтобы я знал имя соседки и вообще смотрел на нее.

– Так вы тут вдвоем? – чему-то обрадовалась соседка и без приглашения села за стол. Впрочем, стол у Ирины напоминал маленький овальный аэродром, и за него допустимо было садиться без приглашения – соседка находилась так далеко, что вроде как сидела и не с нами вовсе.

Я не стал предлагать ей выпить. Хозяйкой здесь была Ирина, и ей командовать парадом.

– А я хотела пригласить тебя к нам, – протяжным голосом произнесла соседка, стреляя глазами то в меня, то в Ирину, и не совсем понятно было, кого именно она собиралась пригласить.

– А что случилось? – холодно спросила Ирина.

– Да ничего, – ответила соседка и загадочно улыбнулась. – Отдыхаем с Никитой. Что еще в такую мерзкую погоду делать, как не отдыхать? – Чуть помолчала и уточнила: – Валяемся в постели, коктейли пьем. О тебе говорим…

Ирина откинулась на спинку стула, закинула ногу за ногу и сложила на груди руки. Готов поспорить, что я знаю Ирину намного лучше, чем ее новая соседка, и эта напряженная поза ничего хорошего не сулит. Я продолжал чистить картошку, не вмешиваясь в разговор.

– А что вы тут жгли? – повела носом Алена и как бы машинально поправила халатик на груди, как подобает целомудренной женщине в присутствии незнакомого мужчины. Правда, этим движением она добилась совершенно противоположного результата и стала похожа на центральную фигуру картины «Свобода на баррикадах».

– Может, тебе соли дать? – в свою очередь спросила Ирина. – Или спички?

– Да зачем мне соль! – махнула рукой Алена, не желая понимать намека. – Мы хотели с тобой ближе познакомиться. Сейчас входит в моду общение без границ…

Она пытливым взглядом посмотрела на меня, затем на Ирину, желая удостовериться, что ее слова правильно истолкованы. Ирина продолжала внимательно слушать соседку, лицо ее при этом оставалось спокойным, только стала покачивать ножкой, как кошка хвостом.

– Ты знаешь, – широко распахнув глаза, стала делиться радостью соседка, – мы с Никитой последние лет десять жили как маринованные помидоры в банке. С работы – на работу, завтрак – ужин, привет – пока, стирка – глажка… Тоска! А теперь, знаешь, мы прямо как новую жизнь начали! Знакомимся со всеми подряд! И так это интересно! Так это заводит! – Она обхватила ладонями свои пылающие щеки и покачала головой. – Сначала, конечно, как-то не очень… стыдно, что ли… А потом – тьфу на все условности и предрассудки, как Сичень говорит! И расслабляешься по полной программе, и все само катится, как по дорожке! И Никите хорошо, и мне…

Очищенные картофелины я кидал в мойку, и они пролетали над кудрявой головой Алены, словно извалявшиеся в муке воробьи.

– Ой, Ирка! – неестественно захихикала соседка и шлепнула себя ладонями по голым ляжкам. – Какие у тебя глаза влюбленные! И у парня твоего! Ох, ребята, ребята! Все это мы уже проходили. И я была, как дурочка, влюблена в Никиту, и бегала за ним, и рыдала, и думала, что на нем весь свет клином сошелся. Но все прошло. И у вас пройдет, милые мои, поверьте мне! Не вы первые, не вы последние. А потом оглянетесь назад и подумаете: и чего, спрашивается, страдали? Зачем убивались, горькие слезы проливали? И где эта любовь, ради которой столько копий было сломано? Даже самые сильные чувства угасают, как костер. А глупые люди еще чего-то ждут, еще хранят друг другу верность, еще надеются, что давно остывшие угли снова вспыхнут, как факел. А годы проходят, а он все не вспыхивает, и люди стареют, и одиночество становится вообще невыносимым…

Я украдкой взглянул на Ирину. Мне показалось, что теперь она слушает соседку с неподдельным интересом и даже улыбается краем губ.