Андрей Воронин - Хранитель света

— Да ты что, Паштет, — заныл Серега, — что ты, в натуре, не понимаешь? Спортивный «БМВ», чистенький, прошлогодний, против паленого «Шарана» без ключей? Ну, беспредел же!

— Ты что-то часто повторяешь «беспредел», — заметил Паштет, закуривая и с добрым прищуром глядя на Серегу. — Видно, просто не знаешь, что такое настоящий беспредел. Не приходилось, наверное, видеть… Это, Серега, пробел в твоем образовании. Надо бы его ликвидировать. Ты как считаешь, Долли?

— На раз, — сказал Долли, подмигивая Сереге подбитым глазом. — Организуем без вопросов. Хелло, Долли! Это немного больно, и порядок потом придется долго наводить, зато, Серый, всем будешь рассказывать: я, мол, видал настоящий беспредел, в натуре.

Фирменный, от самого Паштета… А? Так откуда начнем? — деловито заключил он.

— Вы, пацаны, меня на понт не берите, — сказал Серега, затравленно озираясь по сторонам. — Вас тут четверо, а если я свистну…

— А если мы свистнем? — ласково перебил Долли. — Сам считай: Москва — раз, Украина, — он кивнул в сторону Хохла, — два… Продолжать?

— Ты еще Казахстан позови, — проворчал Сере-га. — Было бы из-за чего гнилой базар тереть…

— Вот именно, — сказал Паштет. — Хороший ты парень, Серега. Умный, душевный… Ну, давай, тащи ключи, а то мне уже, в натуре, голову напекло.

Серега, вздыхая, пошел в контору за ключами от «БМВ». Долли попинал колесо, хихикнул и сказал, глядя ему вслед:

— Вот уж, в натуре, взяли на голый понт. Только я никак не въеду, Паштет, зачем тебе это корыто. Договорились же на поезде! Взяли бы купе, как белые люди, затарились бы водярой…

— В купе шашлык жарить не разрешают, — сказал Паштет, — а мне в последнее время водяра без шашлыка как-то не в кайф. Вы извините, братва, но я поеду на машине. Если кто хочет, могу подбросить.

— Таможня, — скривился Долли, — погранцы… Нет, Пал Палыч, я лучше поездом.

— Ладно, — сказал Паштет. — В Москве созвонимся. А ты, Хохол?

— Я тоже поездом, — сказал Хохол. — Маловата машинка, да и в большой не очень-то раскинешься. А я уже которую ночь сидя кемарю, как бомж на вокзале. Надоело. Только скажи мне, Паша, как другу: зачем, а? Что это за фокусы?

— Машина хорошая, — сказал Паштет. — Обвяжу ленточкой и жене подарю, как ты советовал. Только сначала яйца этого барана к зеркальцу подвешу — вместо колокольчиков, понял?

— А, — сказал Хохол, — ясно. Эмоциональный ты человек, Паша. Но это дело семейное, мне в него лезть не резон. Свои бабки я в случае чего и с кастрата получу. Так даже смешнее. До вокзала-то подбросишь?

— Без базара, — ответил Паштет. — Долли, загоняй «Шаран»! Спроси у Серого, куда ставить, и загоняй.

Юрий отпустил такси за два квартала от дома и пошел пешком. Недавно прошел дождь, кроны лип на бульваре блестели, как лакированные. Чугунная решетка парка тоже блестела, и мокрый асфальт зернисто поблескивал, расплывчато отражая силуэты проносившихся в вихре грязных брызг автомобилей. Пахло прибитой пылью, зеленью, выхлопными газами и еще чем-то неуловимым, присущим только Москве. Безвыездно живя в городе, Юрий переставал замечать этот запах, но стоило ему отлучиться из Москвы хотя бы ненадолго, как по возвращении он мягко ударял в ноздри, будто говоря: ну, вот ты и дома.

«Ну, вот я и дома», — подумал Юрий, сворачивая с бульвара и привычно погружаясь в запутанный лабиринт старых пятиэтажек, заросших буйной зеленью дворов, проездов, скамеечек с неизменными старушками, бельевых веревок, обреченных на снос, но так и не снесенных железных гаражей, трансформаторных будок, детских качелей, покосившихся беседок и вросших в землю песочниц. Он шел, привычно отмечая знакомые детали и фиксируя в памяти произошедшие за время его отсутствия перемены. Старый «Москвич» на спущенных шинах, с радужными от времени стеклами и облезлыми грязно-зелеными бортами совсем врос в асфальт, через решетку радиатора пробился какой-то наглый сорняк; от помойки все так же разит тухлятиной, и даже баки в кирпичной загородке как будто те же, что и раньше, зато на стене старой котельной прибавилось надписей. Раньше писали мелом: «Оля + Коля = любовь» или, к примеру, «Юра — дурак», а теперь перешли на аэрозольные баллончики и пишут все больше не по-русски. Называется это дело «граффити», и получается иногда очень даже ничего… А вон и дядя Саша — совсем седой, пузатый, в неизменной майке без рукавов и, как всегда, с озабоченным видом ходит вокруг своей «Волги», словно исполняет ритуальный танец. Как будто, если описать вокруг этой колымаги определенное количество кругов, она заведется и поедет… Но терпения на то, чтобы сделать столько кругов, сколько надо, у дяди Саши вечно не хватает, он вооружается рожковым ключом и лезет под капот, как укротитель в пасть крокодила, и, как всегда, ничего у него не получается — «Волга» совсем старенькая и едет крайне неохотно.

— Здравствуйте, дядя Саша, — сказал Юрий, проходя мимо. — Что, опять не заводится?

Дядя Саша вынырнул из-под капота и, близоруко щурясь, всмотрелся в Юрия.

— А, Юрик, привет! Не заводится, зараза упрямая! Даже не знаю, что с ней делать.

— В утиль сдайте, — искренне посоветовал Юрий.

— Экий ты быстрый — в утиль! А другую кто мне купит — ты? Нет, она у меня еще побегает! Машина-то — зверь! Ты посмотри, железо какое! На ней же гвозди ровнять можно! Она еще меня переживет!

— Боже сохрани, — сказал Юрий и от нечего делать заглянул под капот. — Лучше уж вы ее.

— Это вряд ли, — авторитетно заявил дядя Саша. — В гроб она меня загонит, это факт.

Под капотом было грязно и очень просторно, хоть на ночлег устраивайся. Некоторое время Юрий пытался сообразить, чего тут не хватает, а потом вспомнил, что это не «Мерседес», а «Волга», и озадаченно покрутил головой: надо же, отвык!

— Где это тебя так разукрасили? — спросил дядя Саша. — Опять подрался?

— Споткнулся, — сказал Юрий, попрощался с дядей Сашей и пошел дальше.

Возле самого подъезда его окликнул знакомый голос. Голос этот, довольно пропитый, раздался, как обычно, из кустов сирени, за которыми прятался незаметный с дороги столик, давным-давно облюбованный доминошниками. Там, в вечной прохладной тени, от рассвета до заката стучали костяшки домино, раздавались азартные вопли игроков и болельщиков да порой украдкой звякало стекло и булькала жидкость — укрывшись за сиренью от недремлющего ока своих законных половин, мужики попивали портвейн, по русской традиции занюхивая это дело рукавом.

Юрий вздохнул и вполголоса пробормотал: «Черт бы тебя побрал!» Впрочем, ему вспомнилось, как неделю назад он готов был отдать все на свете, лишь бы посидеть вечерок в компании Сереги Веригина, которому и принадлежал окликнувший его голос. Он остановился и обернулся.