Павел Дартс - Крысиная башня-2

Хорошо, качественно размявшись в своём облюбованном в брошенном здании «спортзале», — вернее в бывшем кабинете какого-то местного невеликого начальничка; поколотив мешок, поприседав и поотжимавшись, Владимир вновь одел джемпер и куртку, замотал шею шарфом — сейчас не хватало ещё получить рецидив болезни. Это было бы совсем ни к чему. Он чувствовал — организм уверенно восстанавливался; и надо было только не мешать ему. Он и не мешал; и старался не перегружаться физическими упражнениями; хотя, честно говоря, хотелось. И не только потому, что этого требовал молодой тренированный организм; а и потому, что упорно, сосредоточенно занимаясь, отрабатывая связки ударов на мешке, делая подвороты и вообще всячески напрягаясь, невозможно было думать о том, что делать дальше. И это давало облегчение. Потому что что делать он не знал…

…Тогда, из этого загородного борделя, они добрались в «Нору» достаточно удачно, попавшись всего один раз, но попавшись, если бы не случайная встреча, вполне себе фатально — можно было лишиться и машин, и груза. Ну и девчонок, скорее всего. Не исключено, что и жизни, — ни прежние, «до-БП-шные» законы давно не действовали; не действовали и более «свежие», законы «Администрации Регионов»; — остались только законы простые и вечные, как голод: кто силён, у кого оружие — тот и диктует законы. Любые.

Перемещаться по городу эдакой кавалькадой из двух машин, — да ещё довольно медленно — мешал не столько снег на нечищеных улицах, сколько тормозил Орлик, привязанный к идущему последним джипу, — было рискованно: столица Регионов хотя и порядочно обезлюдел в последнее время, тем не менее он стал сосредоточением разного рода групп, банд, шаек, отрядов и всякого рода сброда, уже привычно рядящегося в разные идеологические одёжки: от армейцев, «уставших от всего этого бардака» на фронте и потому вернувшихся домой, естественно — с оружием; до разрозненных отрядов Белой Кувалды, Верного Вектора, Чёрных Квадратов, и прочей разномастной, но вооружённой сволочи. Не было только прежде попадавшихся групп «синих» — уголовничков Креста; те сейчас, надо полагать, были сильно озадачены «перестановками в руководстве» и делили наследство бывшего вора в законе и Пломбировой наглой команды.

Была надежда прошмыгнуть незамеченными на промбазу ночью — но не вышло, не срослось, — напоролись на какой-то блуждающий патруль на приземистом, видно что бронированном, армейском автомобиле неизвестного происхождения. В принципе заметили его достаточно издалека, и можно было попытаться резко свернуть, затеряться в узких улочках предместья, — если бы была связь со второй машиной, за рулём которой сидел Женька, и если бы не Орлик. Да и так — отчаянно избегающая встречи с патрулём, — если это был патруль, — колонна могла подвергнуться и обстрелу, и преследованию; а проходимость по снегу у армейского авто явно была повыше, чем у джипа, и уж тем более, чем у мерса.

Пришлось, всячески демонстрируя миролюбие, сбавить ход, и обречённо катиться навстречу.

Поравнялись. Повинуясь видному в свете фар движению руки в камуфляже, высунувшейся из окна армейской машины, остановились, не глуша мотор.

— Ой-ой-ой-ой; неужели опять, неужели снова; ой-ой-ой-ой, я домой хочу!.. — заныло сразу несколько девчачьих голосов с заднего сиденья. Владимир цыкнул на них, и там притихли. Сидевшая на пассажирском сиденье, натянутая, как струна, сестра Элеонора отчётливо клацнула затвором пистолета. Синяя подсветка приборной панели делала её лицо холодно-неживым… Запавшие щёки и глазницы, подбитая или надорванная нижняя губа с плямбой коросты, — сейчас, в таком освещении, наверное и не узнал бы её. Откуда и нахваталась сестрёнка! — раньше разного рода стрелялки были ей глубоко параллельны, не то что «Космополитен» или «Отто». Протянув не глядя руку вбок, не сводя взгляда с армейской машины, в которой начала открываться дверца, ухватился за приготовленный сестрёнкой к стрельбе пистолет, на ощупь поставил его на предохранитель; шепнул, опережая протест:

— Дай сюда! — чуть не силой выдрал у неё из рук Глок, сунул его себе в правый карман куртки.

— Не вздумай! Ты только напортишь! Сиди тихо, не выступай! — скомандовал ей, ожидая, что своевольная сестрёнка начнёт показывать характер; но та, против ожидания, только кивнула, негромко буркнув:

— Ну, ты прям как Толик!..

Зато с заднего сиденья чуть ли не заголосила Наташа:

— Во-овкааа!! Сделай что-нибудь; что-нибудь сделай!! Я уже не могу больше; уже сил моих нет; когда же всё это кончится, па-а-апааа!! Я не хочу всё это опять; я домой хочу; я не вынесу, нет, я не вы…

На неё зашикали испуганными голосами девчонки; даже попытались зажать ей рот — но она уже пошла вразнос. Он, Владимир, знал эту женскую стадию эмоционального кризиса — когда всхлипывания и заклинания в стиле «не хочу, не вынесу, верните меня к маме\папе!» быстро переходит в пронзительный визг и полноценную истерику. Если вовремя не оборвать.

Видя краем глаза, как из армейской машины, освещённой фарами стоявшего сзади Женькиного мерседеса, вылезли трое, — в форме, с автоматами, — и уже направляются к ним, — он, обернувшись назад, вытянул руку, и неловко, но по возможности сильно хлестнул кистью Наташу по мокрой щеке, прошипев яростно:

— Заткнись, сука; говорю тебе — за-а-ткнись!!

Про «суку» было явно лишним; а может быть и нет, — во-всяком случае Наташа замолчала, как если бы ей зажали рот; и непонятно что тут больше сработало — пощёчина или яростное «заткнись, сука!» от любимого парня. Во-всяком случае она замолчала, и Владимир теперь мог всё своё внимание обратить на подходящих военных.

Трое. Один направился к мерседесу, где были только Женька и Гузель; отходя в сторону, чтобы не быть в свете фар; двое — к нему. Автоматы наизготовку. Только бы обошлось, только бы! Неужели так глупо влипнуть — после так блестяще, по сути, проведённой операции с «блатхатой»; после обретённой сестры и Наташи, любимой. Или не любимой? А Гузель?.. Ааа, год даммед, только бы пронесло — потом разберусь, кто мне и насколько любимые! Двое с автоматами, и ещё третий… В принципе, шансы есть — если отвлечь внимание, — но очередь по машине, — и всё, конец! И ещё третий. И ещё сколько-то в машине. Нет, не вариант — надо договариваться! Изобразив самую, какую мог, доброжелательнейшую улыбку, он опустил окно в двери, включил свет в слоне, продолжая сидеть и держать руки на руле, на виду. Даже если они решат их тут сейчас грохнуть, — наверняка, видя такую беззащитность и открытость, заставят сначала из машины выйти! Не решетить же их, гражданских и беззащитных, тут, прямо в дорогом, заправленном, рабочем авто! А на выходе можно и как бы случайно руку в карман сунуть, где пистолет… а там дальше, — как в Aмерике на ICP учили, — если повезёт! Хотя — очередь по машине, — и всё, конец… только бы Женька не психанул!