Павел Дартс - Крысиная башня-2

И вот, прокравшись в казарму, где ещё через окно он заметил отблески огня, он обнаружил там одного только Толстого, что-то усиленно трескавшего из кружки.

Витька просунулся в комнату, и быстро огляделся. Никого! Кроме Толстого, конечно.

— Ты что, один тут?? — рыкнул на него Витька. Собственно, Толстый у него за человека вообще не считался; и в «табели о рангах» стоял ещё на пару ступеней даже ниже Кристинки.

Толстый кивнул, и тоскливо посмотрел на остатки гречки, — он не сомневался, что сейчас Витька его за бегство с поля боя расстреляет. А он доесть не успел такую вкуснятину. И самогона надо было ещё тяпнуть…

Но Витька как-то был не расположен вдаваться в прошлое, и оценивать чью бы то ни было степень вины в разгроме дружины. И даже что Толстый жрал его как-то не заинтересовало. Всё же живой человек! — и из дружины. Пригодится.

Витька по-хозяйски прошёлся по помещению, попутно пиная валявшиеся на полу матрасы и подушки. Огляделся. Поднял лежащее на кровати ружьё Толстого, осмотрел, даже счёл возможным похвалить:

— Оружие не оставил! — молодец…

Не стал расспрашивать, как он оказался здесь; лишь поставил в известность:

— Завтра с тобой сходим… надо одну суку в чувство привести! — поможешь. А сейчас…

Он потянулся, и снова огляделся. А что? Тут его точно искать не станут! — подумают, ну не дурак же Хронов в казарме ночевать, где его в первую очередь искать-то и станут! Не здесь, конечно; а затихариться в комнатке, которая одно время была его личным «кабинетом», а потом куда дружинники таскали деревенских шмар драть… Там — залечь… под столом. Во, матрасов и одеял хватает… Велеть ещё Толстому печку посильнее натопить — и дежурить.

— Толстый, слышь! — обратился к нему начальственно. Собственно, как его по имени он давно забыл, — Давай-ка…

В это время во дворе скрипнул снег, и обострённым слухом Витька услышал это; как и шестое чувство, что ни раз его выручало, вбросило догадку, вернее — уверенность: враги, за ним!

Он заметался по комнате. Отстреливаться он и не думал, — спрятаться, непременно спрятаться! Чтоб не нашли и ушли!

— Толстый, слышь, Толстый!! — лихорадочно зашептал он, наклоняясь к его уху, — Ты это… Щас, если меня будут искать, — скажи нет, мол, его, — заходил, потом к Кристинке ушёл! Слышь, понял, нет?? Понял?? Смотри мне!! — пристрожился он, и метнулся в угол. Там лежали матрасы, и он вытащил один из них, нырнул под него, и ещё, побрыкав ногами, засунул их под скомканное одеяло. Со стороны должно было выглядеть как просто в беспорядке валяющиеся спальные принадлежности.

Ещё скрип; осторожные шаги. Может, кто из дружины?? Не, те бы не стали красться.

Так и есть — дверь распахивается с пинка; и в проёме появляются два ствола — и два слепящих фонарика! Быстро обшаривают световыми лучами помещение: Толстый сидя перед печкой с открытой дверцей, и не повернулся в их сторону, тщательно ложкой доскребая остатки каши из кружки. А ещё ведь есть сахар! Сейчас он организует себе чаёк. В ту же кружечку… С батончиками. Жёсткие — но если размочить в кипятке!.. Он уже вновь приложился к самогону, и его слегка вело.

Вошедшие в комнату Аделька и Бабах осмотрелись: нет, Хронова тут нет… Один какой-то только малохольный сидит, раскачиваясь, возле печки.

Бабах тронул его за плечо:

— Слышь…

— А?.. — поднял тот безмятежное лицо.

— Ты чего тут?

— Кушаю.

— Ты из дружины?? — резко спросила Аделька, не опуская ствола автомата, — Ты ведь Веры Сергеевны племянник? В дружине? Был сегодня на Пригорке?

Тот послушно закивал:

— В дружине. Её, да, племянник. Был. Потом убежал. Ещё до всего этого. Сейчас — кушаю. Хотите? — он протянул им половинку сникерса.

Бабах помотал головой и отвернулся. Аделька продолжала допрос:

— Ты… это… как тебя зовут? Не помню я, мы редко пересекались.

— Толстый. — сообщил Толстый и икнул.

— Я не позывной спрашиваю, а имя!

— Я… забыл уже… Толстый, просто Толстый… — уныло сообщил он, и, помолчав, добавил. — Я, может, потом, вспомню…

— Пьяный, что ли? — покосился на него Бабах.

— Похоже, — ответила Адель, — Празднует пацан. Что живой остался. Ну что ж, это действительно удача. Слышь, парень… — она намеренно не стала называть его «Толстый», — Слышь, Хронова не видел? Витьку.

Слышавший этот весь диалог спрятавшийся Хронов при этих словах пустил себе горячую струю в штаны. Страшнее чем сейчас ему не было никогда в жизни. Он отдал бы правую руку и правую ногу, лишь бы эти двое сейчас ушли.

Толстый лишь покачал головой.

— А где он может быть?

Толстый пожал плечами. Сунул в рот половинку сникерса, от которого отказались «гости», и стал его с наслаждением грызть.

— Ладно. — Решила Адель, — Джон. Он может быть у старосты, у Кристинки, или у Никишиных. Во всяком случае надо проверить.

Они вышли. Вслед за ними, на четвереньках, выбрался Толстый, а в коридоре, озаряемом метающимися лучами фонариков, держась за дверной косяк, с трудом и не сразу встал на ноги. Наверное не стоило пить на голодный желудок, надо было сначала покушать…

— Тут вот ещё надо проверить! — Адель распахнула дверь в конторку, осветила её фонариком. Никого. Вернулась в коридор. Толстый стоял, покачиваясь.

— Не пей больше. — назидательно сказал ему Бабах, — А то угоришь от печки. Завтра мы сюда приедем, будем разбираться. Кто и что, что с вами делать. Вернее, они приедут — общинники. Понял?

Ровным, без интонаций голосом, Толстый сказал:

— Витька в казарменной спальне, в углу у стены, под матрасом спрятался. У него пистолет.

Мгновенная пауза, потом девушка рванулась в открытую дверь, но Джон сильно схватил её за рукав, удержал; и ворвался, моментально сместившись в сторону по стене, сам, первый. За ним она.

Толстый стоял, держась за стену и чуть покачиваясь. Нет, правда, как же его зовут?..

В комнате раздался вопль, как если бы орала кошка, которую медленно переезжает машина. Звук удара. Ещё. Неистовый вой, который наверняка слышали и в соседних домах. Снова удары.

— Н-нет!! Джон — не бей его по голове!! — какой-то нечеловеческий голос, — Держи его!! Руки! Руки держи!

Неистовая возня, нечленораздельные выкрики. Потом всё затихло; звуки возни продолжились, но это уже была другая возня, не сопротивление и связывание — а беспомощная возня обездвиженного. Мычание.

Озабоченный мужской голос:

— Как бы не задохнулся.

И женский:

— Ничего. Носом дышит. Уши свободны. Главное, чтобы он слышал всё, что я ему скажу.

Потом брыкающегося, связанного Хронова протащили мимо Толстого и выволокли на улицу. Тогда он прошёл обратно в комнату. В углу всё было перевёрнуто, даже пара кроватей. Во дворе, даже сквозь окна, доносилось сдавленное мычание; и холодный, какой-то неживой голос. Кажется, она что-то ему рассказывала или объясняла. Собственно, Толстый не прислушивался. Он поднял с пола обгрызенную половинку сникерса, и, обтерев её, положил в кружку. Залил водой из ведра — снег уже растаял, и вода была тёплой, — поставил на угли в печку. Надо будет ещё дров — подумал. К Хронову он не испытывал никакого сочувствия. Ненависти, впрочем, тоже; чисто ощущение, что тот получает то, что заслужил.