Павел Дартс - Крысиная башня-2

— …ну хотя бы так… — Артист продекламировал:

Потом наклонился, поднял пистолет. Вынул из кармана магазин, со щелчком вставил. Щёлкнул затвором, досылая патрон.

— Всегда всё получалось… а тут… что с ним… с Владимиром… что сейчас… проклятая деревня, проклятое время… — шептала Мэгги.

— Что ты там бубнишь? — осведомился Артист, сделав шаг, и теперь возвышаясь над ней, держа в руке пистолет стволом вверх.

— Ты… знал??

— Предполагал! — он опять резиново ухмыльнулся с видом превосходства.

— А если бы я… в себя?..

— Тогда пришлось бы повторить! Мы ведь с тобой артисты в конце концов! Тебе, полагаю, к неудавшимся дублям не привыкать.

— Это… не тот дубль, который можно бы… снова сыграть…

Он стал опускать пистолет, продолжая как ни в чём не бывало беседовать:

— Вот интересно, зачем?.. Что я тебе плохого сделал? Сволочь? А кто сейчас хорош? Убийца? Так все!.. Не удивлюсь, если вон, Хронов, на дорогах побольше моего убил. Григорий опять же. Нет — ты на меня. Окрысилась. Не понимаю.

— Ты не должен жить! — следя за медленно опускающимся стволом пистолета, убеждённо сказала Мэгги, — Не должен! — и обеими руками потянула одеяло к шее.

— Вот так вот: «Не должен!» и всё! «Какой артист умирает!» — так, кажется, сказал Нерон перед смертью?.. Тоже, впрочем, был ещё той сволочью. Родственная душа, хы. Дура ты, Мэгги — Маша. Дура и бездарь. Тебе не то что Джульетту, тебе Пастушку не сыграть! Даже тут сыграть не смогла. Это тебе не оргазм симулировать, тут талант нужен! Как у меня. А ты — бездарь. И дура, как все бабы…

— Только не в голову! — Мэгги крепко зажмурила глаза; лицо её было всё мокро от слёз.

Глуховато стукнул выстрел; дуло стечкина было почти прижато к одеялу, там, где под одеялом у Мэгги должна была быть грудь. Звякнула о стенку отлетевшая гильза, стукнуло под кроватью.

Тело Мэгги дрогнуло от выстрела; она как бы в изумлении вновь раскрыла глаза. Напряглась…

Ещё выстрел, уже намного громче, — Артист чуть отодвинул ствол от неё. Ещё одна чуть дымящаяся дырка в одеяле; пуля чмякнула в пол, прошив тело и кровать насквозь; и вновь гильза отрекошетировала от стены.

Мэгги откинулась на подушку; в полуприкрытых веках стало видно белки закатившихся глазных яблок. Несколько раз судорожно дёрнулась. Замерла.

— Видишь. Я благородно с тобой, Маша. — Артист поставил пистолет на предохранитель и принялся заталкивать его в кобуру, — Не как ты со мной. Мог бы и в лоб. Мог бы и так — оставить подыхать. А я — благородно!

Убрав пистолет в кобуру, Артист подхватил с пола саквояж с «наследством» Мэгги, и, больше не оборачиваясь на её тело, вышел из комнаты.

У стены стояла толстуха и тряслась. Подслушивала, конечно, дрянь. Такие всегда подслушивают. Чем ты им не грози. Впрочем, наплевать…

Не глядя на неё, он прошёл к выходу, поставив саквояж, одел куртку, шапку…

— Ээээ, Борис Андреич… — проблеяла толстуха, — Мэгги…

— Умерла.

И он, не прощаясь, вышел.

Он уже почти дошёл до калитки, но ощущение чего-то недоделанного остановило его. Подумав, он вернулся.

Не отряхивая на этот раз снег с сапог, он, как был, одетый и с саквояжем, прошёл в комнату — толстухи там не было, — затем в маленькую комнатушку, где он только что был с Мэгги.

Тело Мэгги, как большая голая грязная кукла, валялось… именно не лежало, а валялось навзничь на полу, бесстыдно раскинув голые длинные ноги. По-прежнему пахло гнилью и нечистотами; теперь к этому примешивался ещё запах крови и сгоревшего пороха.

Над телом Мэгги стояла толстуха, и с негодованием рассматривала пуховое одеяло, держа его на вытянутых руках. С внутренней стороны оно всё было в бурых и жёлтых пятнах, ужасно пахло — это не отстирать… И ещё две дырки. И ещё кровь, пятна. Свежие. Нет, не отстирать. Никак…

Увидела вошедшего Бориса Андреевича и обмерла от страха.

Не глядя на неё, не глядя на тело Мэгги на полу, неживым голосом он распорядился:

— Похороните. Сами. На кладбище.

Толстуха, прижав вонючее одеяло к груди, мелко-мелко закивала.

— Я Хронову скажу — твоего мужа отпустит с земляных работ. За завтра чтоб сделали…

Он перевёл наконец взгляд на неё.

— Вот в это и завернёте. Могила чтоб была как полагается — не мельче полутора метров… знаю я вас, сволочей. И — прибрать здесь всё. Вот — эту афишку дай-ка сюда… — он указал на постер с Мэгги на стене.

Бросив одеяло на тело Мэгги, толстуха суетливо кинулась снимать афишку со стены; руки тряслись, оборвала край, обмерла; и уже второй раз — первый когда сейчас вошёл староста, — описалась.

Сняла, свернула в рулончик, подала — руки её тряслись.

— Поняла?

Она, не в силах что-либо сказать, лишь мелко закивала. Поняла, что за сброшенное на пол тело Мэгги её сейчас не застрелят… боже, какое счастье!

Поворачиваясь к выходу, староста сказал ещё:

— И два бойца из Григория отряда у тебя теперь будут жить. Приготовь на чём им спать. Вечером придут.

И вышел.

Дома, у себя, поставил на стол саквояж.

Чёрт побери, опять нетоплено. Сволочь Мундель, ничего не делает, трепло чёртово; и Джим куда-то слинял…

После того, как после недавней «кровавой новогодней ночи» пропала его «жена» — причём пропала не одна, а вместе с обеими девочками: своей и Максимовых, которую Артист держал как заложницу, в доме стало пусто и неуютно. Холодно. Есть — нечего…

Пропавшую суку и детей искали по всей деревне, но так и не нашли.

Артист пытался «пригласить» к себе жить какую-нибудь женщину, возможно — с семьёй, возможно — из пришлых, бесправных; но к нему отказывались идти жить… Даже на самых лучших условиях. Даже под угрозами. Предпочитали быть убитыми на месте — но не ночевать с ним под одной крышей — такой суеверный ужас Борис Андреевич, вернее, тот, кто таился в глубине его души и временами выглядывал наружу, внушал всей деревне.

Приходилось выкручиваться. Печку топил Мундель, дрова таскал Джим, поесть приносила соседка. Неудобно всё это, чччёрт…

Поковырялся ножом с хитрым никелированным замочком саквояжа. Слесарных навыков у него не было, и открыть не получилось, лишь порезал палец.

Озлился, и воткнул нож в тугой бок саквояжа, как в спину Громосеева — по рукоять. Подумал, что не стоит так делать — в саквояже валюта, можно её порезать.

Уже аккуратно вспорол бок саквояжа, вырезав в нём большое прямоугольное отверстие. Откинул отрезанную кожу, сунул внутрь руку… Вытащил содержимое, сколько смог.

Тугие пачки старых газет. Туго перевязанные, тяжёлые. Ещё и ещё. Вскоре он выгреб из саквояжа всё содержимое. Кроме старых газет в нём ничего не было.