Виктор Доценко - Тень Бешеного

«Наверняка курит», — подумал почему‑то Костик.

И оказался прав: усаживая его в низкое кожаное кресло, хозяйка дома подвинула ему пепельницу в виде ладьи, нос которой венчала обнаженная женская фигура, а сама закурила папиросу с длинным мундштуком, вынув ее из резной деревянной шкатулки.

По комнате поплыл неведомый Костику сладкий и пьянящий аромат, от которого у него немного закружилась голова.

Едва Костик подумал, что это, возможно, какая‑то разновидность гашиша, как Эльзевира Готфридовна, внимательно за ним наблюдавшая, со снисходительной улыбкой произнесла:

— Я просто привыкла за много лет к этому сорту восточного табака. Мне его привозят издалека, но не беспокойтесь, Константин, наркотическим воздействием он не обладает.

Воцарилась пауза, во время которой хозяйка бесцеремонно разглядывала Костика, который в свою очередь изумленным взором оглядывал комнату, заставленную затейливыми старинными предметами: какие-то столики на гнутых ножках с инкрустированной столешницей, этажерки, бюро, бесчисленные статуэтки; в древнем дубовом буфете светилась старинная посуда из фарфора и хрусталя.

Костик сразу понял, что все это стоит баснословных денег. А между тем дверь квартиры была типовой — деревянной — и выглядела довольно хлипко.

— А вы не боитесь грабителей? — Профессиональный вопрос сорвался у Рокотова с языка помимо его воли.

— Милый мальчик, я уже давно ничего и никого не боюсь, — последовал ответ.

Темные, цвета спелой вишни, глаза с откровенным любопытством изучали Костика.

«Интересно, — подумал Костик, — сколько же все-таки ей лет?»

Он вспомнил, как когда‑то Савелий рассказывал ему про пожилых американок, реальный возраст которых определить невозможно: по фигуре и по лицу можно дать лет сорок с небольшим, а на самом деле они раза за два старше. Савелий говорил, что возраст женщины выдают шея и руки, но шея хозяйки была прикрыта кружевным воротничком, напоминавшим жабо, которое он видел на старинных картинах, а на руках были длинные, до локтей, телесного цвета перчатки.

На чуть подкрашенных губах хозяйки заиграла полуулыбка — то ли доброжелательная, то ли снисходительная.

— Не пытайтесь решать вопросы, которые вам не под силу, а лучше поделитесь-ка со мной поскорее той жизненной драмой, которая вас ко мне привела, милый молодой человечек, — пробасила Эльзевира Готфридовна.

Костика неприятно задело слово «человечек», и он по возможности кратко изложил суть своего дела.

Внимательно выслушав его, пожилая дама переспросила:

— Если я правильно поняла, вы убеждены, что все эти люди умерли насильственной смертью, и я должна вам помочь найти убийц?

В вопросе звучал очевидный подтекст: «Вы хотите перепоручить свою работу мне?»

Костик заметно стушевался, но все же вымолвил:

— Не найти, но, может, идею какую‑то подать… Милена говорила…

Эльзевира Готфридовна расхохоталась настолько громоподобно, что в буфете зазвенели рюмки.

— Наивная девочка сильно преувеличивает мои сегодняшние возможности. Это покойный Павел, я всегда звала его Поль, изображал меня какой‑то всесильной волшебницей. Он был неисправимый романтик, а потому так доверчив, бедняга. Но ему я и правда много помогала. Лет двадцать — тридцать назад я, наверное, и вам могла бы помочь, но я теперь очень стара и с каждым днем теряю силы. А многое из того, что сейчас происходит на земле, я просто не понимаю, — печально закончила она.

Костик уловил, что в помощи ему отказано, и уже собирался было вежливо откланяться, как Эльзевира Готфридовна спросила:

— У вас есть фотографии ушедших?

Костик чутко уловил, что она сказала «ушедших», а не «умерших» или «усопших». Это явно что‑то значило, но что именно — понять ему было не дано.

Он молча передал ей два набора фотографий, которые предусмотрительно захватил с собой. Первый на бор состоял из фотографий живых людей, второй — из снимков, сделанных после смерти.

Эльзевира Готфридовна взяла фотографии и прошла в дальний угол гостиной, где села за бюро красного дерева. Зажгла висевшую прямо над ним яркую лампу, какие бывают в операционных, и принялась внимательно изучать снимки, негромко напевая какую‑то странную заунывную мелодию на неизвестном Костику языке. Потом она вынула из бюро старинные карты и стала раскладывать их, смешивать, тасовать и снова раскладывать. Продолжалось все это минут пятнадцать.

После чего хозяйка квартиры подняла голову от карт и, устремив в сторону Костика совершенно отсутствующий взгляд, спросила:

— Вы можете оставить мне эти фотографии дня на три? Мне надо серьезно собраться с силами. Ничего обещать не имею права, но попробую.

И давая понять, что аудиенция закончена, встала и повелительным тоном сказала:

— Позвоните мне в конце этой недели! — Хозяйка решительно направилась к Костику, чтобы проводить его.

Следуя за ней, Костик обратил внимание на странность ее походки: она двигалась вперед не по прямой, а по кривой, выписывая на ходу какие‑то полукруги. Костику пришло на ум, что в детстве эта дама обучалась балету. Но это к делу отношения не имело. А имело вот что. Еще только войдя в квартиру, Костик спохватился, что не спросил у Милены, как с Эльзевирой Готфридовной расплачиваться. И в момент прощания чувствовал себя до жути неловко, но все‑таки, смущаясь, спросил:

— А сколько я вам должен?

— Милый мальчик, неужели я произвожу впечатление бедствующей старушки, нуждающейся в деньгах? — спросила Эльзевира почти шепотом.

Костик замялся и покраснел.

— Отвечайте! — повелительно воскликнула она.

— Конечно, нет, но вы потратили на меня время и… силы, а кроме того, всякий труд, ну, в общем, должен быть оплачен, — невразумительно излагал Костик прописные истины.

— Мне, увы, почти уже ничего не нужно, Костантэн, — она произнесла его имя на французский манер. — Свободного времени у меня много, даже очень много. А вот сил уже мало, и их не купишь ни за рубли, ни за доллары, ни за золотые соверены или дукаты. Меня уже ничто не радует и почти ничто не забавляет, хотя как женщина, которая знала многих мужчин, я понимаю, почему Милена так к вам привязана. — Она потрепала вконец растерявшегося Костика по щеке и слегка ущипнула — пальцы у нее были сильные и цепкие.

Эльзевиру Готфридовну посещали не так уж часто — большинство ее друзей и знакомых уже умерли, а новых друзей она принимала исключительно по солидным рекомендациям. Но вечером того же дня к ней без всякого предупреждения пожаловал еще один гость. Когда она уже собралась всерьез заняться делом Костика, в дверь позвонили условным звонком.

Так мог звонить только один человек, которого она знала давно и очень давно не видела.