Виктор Доценко - Икона для Бешеного

Долонович так Долонович, мне все равно, — охотно согласился Карасев. — А можно вопрос?

Ради бога, любой. — Икс заинтересованно глянул на широко улыбавшегося собеседника.

А вот эти подписи, которые надо собирать за кандидата, как с ними‑то быть?

Подписи будут, это не ваша забота, — авторитетно сказал Икс.

А если их признают фальшивыми, мне же стыдно будет, — с озабоченным видом сообщил Карасев.

А вы что, действительно хотите стать Президентом? — с издевкой спросил Икс.

Боже упаси! — На круглом лице Карасева читался неподдельный ужас. — Зачем мне этот гвоздь в заднице, извините, конечно, за выражение.

Тогда пусть вас не допускают к выборам под предлогом фальшивых подписей. Мы изобразим это как расправу за вашу честность и смелость. Главная ваша задача — озвучить тот материал, который вы получите.

Я готов, — серьезно ответил Карасев.

По–моему, все принципиальные вопросы мы решили. Дальнейшее уже чистая техника. Давайте прощаться. Постарайтесь уйти незаметно и отправляйтесь на Смоленскую площадь. Там у здания МИД вас будет ждать машина. — Икс продиктовал номер. — Садитесь в нее, и вас доставят куда надо. А там мы с вами опят встретимся.

Икс выждал минут десять после ухода Карасева, после чего вышел сам. Повернув за угол, он двинулся по другому переулку, туда, где его дожидалась машина с мигалкой…

Джулия приняла твердое решение никому не рассказывать о событиях в Измайлово. Если об этом проведает Константин, он моментально отлучит ее от расследования. А дело об убийстве ювелира, обстоятельства, связанные с преследованием его молодой вдовы, занимали ее все больше и больше.

Что же касается самой Людмилы… Если она узнает о том риске, которому подвергалась Джулия, то, чего доброго, потребует от Константина, чтобы тот исключил помощницу из числа участников расследования.

Так что, с какой стороны ни посмотри, лучше всего хранить молчание. Вот почему, вернувшись из путешествия на измайловский вернисаж, Джулия ограничилась тем, что в двух словах сообщила о неутешительных итогах поездки. Выведать ничего не удалось. А свой потрепанный вид она объяснила тем, что встретила компанию знакомых байкеров, которые доставили ее домой на приличной скорости. Последнее, кстати, полностью соответствовало истине.

Константин смотрел на Джулию с сомнением. Он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить на слово, но не стал проявлять настойчивость и вытягивать из нее правду. Он полностью доверял Джулии, и если она решила не посвящать его в детали, значит, для этого имеются веские основания.

Людмила же была настолько измучена событиями последних дней, что мало обращала внимания на душевное состояние окружавших ее людей. В душе молодой вдовы бушевал ураган страстей. То ей хотелось отказаться от услуг верных и надежных помощников и обратиться в милицию, то — мчатся в аэропорт, приобретать билет на самый дальний остров в Тихом океане и жить там до конца своих дней.

Сегодня утром женщина проснулась с ужасным чувством. Ей приснилось, что в ванной комнате она срезала кухонным ножом веревку, на которой сушились полотенца. Намылив веревку кусочком французского туалетного мыла, просунула голову в петлю и…

…И проснулась в холодном поту.

Остаток дня Людмила провела в размышлениях. Она пришла к выводу, что все три варианта никуда не годятся.

Милиция, обрадовавшись появлению подозреваемой, тут же посадит ее под замок, а затем навесит на нее убийство собственного мужа: у нее есть масса способов заставить признаться в несовершенном преступлении.

Сбежать в другую страну не получится. Хотя бы потому, что в каждом аэропорту может висеть ее фотография, а загранпаспорт остался в сейфе дома. А дом, понятное дело, находится под надежной охраной.

Покончить с собой — значит предать Грегора и поставить крест на своей молодой жизни. Будь Грегор жив, он бы не одобрил столь малодушный поступок.

Оставалось одно — изнывать от безделья.

Людмила лежала на роскошном диване тети Саломеи, читала газеты и посматривала на экран телевизора. Из сообщений средств массовой информации она узнала много нового о себе самой и о своей жизни с Грегором. Прошло несколько дней после его гибели, а тайна, окружавшая страшное двойное убийство на вилле Ангулесов, не давала покоя журналистам.

Газеты были забиты статьями об особенностях интимной жизни богатой супружеской четы. Все, о чем писали, было наглым враньем, высосанным из пальца, предназначенным для привлечения внимания скучающей публики.

На экране телевизора мелькали лица женщин, которые выдавали себя за подруг и любовниц Людмилы, и мужчин, которые именовали себя ее друзьями и любовниками. И тех и других вдова видела впервые. Эти наглые лжецы заседали в телевизионных ток–шоу, давали интервью. Все их передачи были до краев заполнены откровенным и наглым враньем, от которого Людмилу после десяти первых минут начинало тошнить.

Так вы говорите, что ваши отношения с Людмилой Ангулес носили доверительный характер? — задавала вопрос одна из ведущих ток–шоу под названием «Черно–белые».

Собеседник, хилый юноша с порочным лицом, встрепенулся:

— Еще какой доверительный! — радостно закричал он. — Настолько доверительный, насколько можно доверять друг другу в койке!

Ведущие хором воскликнули:

— Так значит вы — ее…

Ну да, мы спим вместе, — отвечал юноша, гнусно ухмыляясь.

Неужели эта прекрасная женщина могла убить своего мужа? — поражались ведущие.

Юноша высокомерно скривился:

— Вы и не представляете, на что она способна! На самом деле мадам Ангулес — зверь в юбке, тигрица, готовая сожрать любого, кто откажется с ней переспать. Ее муж мешал нашим отношениям, и вот — результат.

Как Людмила ни старалась, она не могла припомнить лица своего «любовника».

Еще круче оказался бывший циркач, ведущий программы «Двери», для форса нацепивший на свой здоровенный нос ультрамодные очки, периодически сползавшие с переносицы.

Людмила — боль моего сердца, — вещала, сидя на диванчике, незнакомая Людмиле особа, крашеная в огненно–рыжий цвет. — Мы с Людмилой давно любим друг друга, со второго класса гимназии. Мы пронесли нашу любовь через всю жизнь…

Ведущий многозначительно улыбался, оттопырив нижнюю губу:

— Так что же могло толкнуть вашу э–э–э любимую, на такой шаг. Как убийство собственного супруга?

Он ревновал Людмилу ко мне, — плакалась рыжая особа, прижимая к сухим глазам платочек. — Он был против нашей связи. О, этот пылкий грек кого угодно мог сжить со свету, но Людмила оставалась верной только мне.

Бедная вдова слушала и не верила собственным ушам. Эту рыжую дрянь она видела впервые. Как подлы люди! Стоит одному оказаться в беде, и вот уже собрались вокруг шакалы и рвут на части его доброе имя.