Иван Черных - Шаровая молния

– Это еще не самое худшее, – отозвался Макаров. – Какую статью нам могут припаять?

– Сто пятнадцатую. Контрабанда. От пяти до пятнадцати.

– Ни хрена себе. Ну, Гена, втянул ты нас в авантюру.

Макаров, понятно, шутил, командир тут ни при чем, однако перспектива и в самом деле не радовала.

– А вы хотели всю жизнь с распущенными крылышками порхать? Забыли главный жизненный постулат: от сумы и тюрьмы не зарекайся. Ты лучше поделись пока бортпайком, Настя у тебя заботливая жена, кое-что собрала в дорогу.

Макаров расстегнул дорожную сумку и достал термос, бутерброды с колбасой и сыром. Как раз всем хватило по одному. С аппетитом разделались с Настиными гостинцами. Не успели запить кофе, как в комнате появился старший лейтенант, сопровождавший летунов от самолета. На этот раз его интересовали не члены экипажа, а работники аэропорта. Из их коротких и осторожных переговоров, которые они вели почти шепотом, нетрудно было понять, за что задержали сотрудников аэропорта: оказывается, вскрывали багаж авиапассажиров и вынимали дорогостоящие вещи.

Без них летчики почувствовали себя свободнее и повеселели.

– А знаете, чем отличается самолет от аэроплана? – спросил Соболев, заглядывая в глаза коллег с усмешкой.

– Знаем, – первым отозвался Хорьков. – Ты лучше ответь вот на такой вопрос: какая радость или какое огорчение ожидает нас в Ижевске?

– Если нас туда отпустят, – вставил Соболев.

Никто не спешил с ответом. Помолчали.

– А что думает по этому поводу командир? – обратился к Геннадию Макаров.

– Думаю, начальники скоро разберутся и долго держать здесь нас не станут.

Будто в подтверждение его слов в комнате снова появился старший лейтенант и, оглядев летчиков насмешливым взглядом, спросил загадочно:

– Ну, как, летуны, не все доллары профукали в разбогатевшей Польше?

– Так некогда было, – ответил за всех Соболев. – А такие пшечки в гости приглашали!..

– Значит, есть чем за ужин заплатить, – сделал вывод старший лейтенант. – Тогда пришлю вам стюардессу.

Минут через десять в комнате действительно появилась стюардесса, везя на коляске подносы с типичными бортпайками, которыми кормят пассажиров на рейсовых самолетах: хлебом, куском курятины, салатом с майонезом, кексом, сахаром и чашкой чая.

– Сто долларов или три тысячи рублей, – объявила цену стюардесса.

– Что?! – воскликнул в недоумении Макаров. – Это же остатки от пассажиров. Им положено бесплатно!

– А вы разве пассажиры? – ехидно усмехнулась стюардесса. – Не хотите, не берите.

Но бутерброды жены Макарова только разожгли аппетит, и Геннадий взял поднос с ужином. За ним последовали и остальные.

– Ну, шкурники! – продолжал возмущаться Макаров, когда стюардесса укатила свою коляску. – И тут наживаются. Наша Властелина не поверит, как тут нас мордовали и угощали. От таких рейсов я отказываюсь, передай нашим хозяевам Аскарову и Властелине. Мало того, что нас чуть ли не в контрабанде обвиняют, в сраном гадюшнике держат ни за что ни про что. Делай что-нибудь, командир.

– Сделаю, – с усмешкой пообещал Геннадий. – Дай только поесть.

Когда пришла стюардесса за посудой, Геннадий отправился за ней.

– А вы куда? – возмутилась девушка.

– С вами. К вашему начальству.

– Думаете, я по своей инициативе заставила вас платить?

– Я не собираюсь на вас жаловаться. Ужин был вкусный. А вот почему нас задержали и долго ли еще будут держать, знать хочется.

– Сегодня уже не узнаете, – посочувствовала вроде бы стюардесса. – Начальники уже умчались к своим возлюбленным. Так что до утра вам никто и ничего не объяснит. Поживите у нас, таких симпатичных летчиков редко задерживают, – пококетничала стюардесса.

Геннадий попытался связаться с диспетчерской службой, но и там ответили на его звонок чуть ли не грубостью:

– Ждите. Вами занимаются те, кому положено…

Лишь на третьи сутки к ним заявился сам Дмитрюков и, здороваясь с каждым за руку, сказал с извинением:

– Непредвиденная накладка вышла. Все уладили. Отправляйтесь на самолет и готовьтесь к вылету. Я дал команду о дозаправке и запросе на перелет.

В Ижевск они добрались уже в шестом часу вечера. Диспетчер передал Геннадию, чтобы позвонил генеральному директору фирмы. Он тут же на аэродроме набрал номер ее телефона.

– Как долетели? – был первый вопрос Ланы.

– Нормально, если не считать мелких неприятностей.

– О них доложишь при встрече. Жду тебя в двадцать ноль-ноль.

В груди у Геннадия запело, словно вокруг все зацвело и заиграло; и недавние неприятности вмиг унесло в неведомое; нет, не унесло, он готов был снова пройти все унижения и переживания, лишь бы услышать этот милый, желанный голос и получить приглашение на свидание. Он так переживал за нее! Слава богу, все обошлось, Лана жива и невредима, ждет его.

Он машинально расписался в журнале диспетчера, машинально наказал бортовому инженеру произвести дозаправку самолета, проверить аппаратуру и подготовить все к следующему рейсу. Увидел на аэродроме «Жигули» техника Сидоркина, готовящегося ехать куда-то, попросил его подбросить в город и, устроившись на заднем сиденье, стал обдумывать план визита к любимой. Канун Восьмого марта, всенародный женский праздник, а у него никакого подарка. О нем он и не подумал – не до этого было, – да и возможностей не имелось. Правда, есть еще завтра день и можно порыскать по магазинам; что-нибудь найдется. А сегодня… Сегодня надо приготовить себя к свиданию…

Он долго плескался в ванной, смывая с себя пот негодования и приводя в идеальное состояние нервные клетки, брился, подстригал ногти, душился одеколоном. Ему так хотелось понравиться Лане!

Она встретила его милой, очаровательной улыбкой. На ней было легкое светло-голубое платье с большим вырезом на груди, открывавшим покатость плеч с нежной розовато-телесной кожей.

Она положила руки на его предплечье и глянула в глаза так глубоко, что ему показалось, она заглянула в самую душу. Приблизила свое лицо, и он ощутил ее влажные, чуть прохладные губы; прикоснулись – и не отрывались, будто соединившись с его губами навечно. Геннадий обнял ее и прижал к себе.

– Я так соскучился, – сказал он, чувствуя, как краснеет, будто сказал что-то непристойное, обижающее ее, и во рту у него стало сухо, а в груди тесно; все тело запылало и напряглось желанием.

Лана отстранила лицо и чуть подалась назад, не отводя взгляда. И он обратил внимание, что глаза у нее не только ослепительно черные, но и с голубым оттенком, как вечернее небо при ясной погоде, когда солнце еще не скрылось за горизонтом, а на востоке уже обозначилась темная полоска.

Они не виделись всего неделю; и в Польше, и в столице ночами ее лицо явственно всплывало в воображении, а сегодня оно показалось ему еще красивее, еще обаятельнее: чуть продолговатое, с атласной кожей, правильными чертами; черные брови плавно изогнуты, длинные ресницы глаз оттеняют верхнюю округлость щек, на которых при улыбке обозначаются ямочки; красивый рисунок губ дополняет совершенство редкостного, прямо-таки неземного лика.