Иван Сербин - Горячая точка

Генерал и спецназовец прошли КПП и тоже остановились, выжидая. Само собой получилось, что именно это место стало точкой встречи.

Капитан показал жестом: «Развяжите мешки». Те развязали, наклонили, чтобы террористы смогли убедиться: внутри действительно пачки банкнот.

— Все в порядке. Пошли, — скомандовал капитан сержанту.

Они вышли на улицу. Приблизились.

— Здесь все, — сказал спокойно Ледянский. — Десять миллионов, как договаривались. Вы обещали отпустить детей.

— Я помню. Сейчас их приведут, — ответил капитан.

— Почему вы не взяли детей сразу? — враждебно поинтересовался спецназовец.

— Их слишком много. Больше ста двадцати человек. В одну кабину мы бы не влезли, а этой девушке срочно требуется помощь врача.

Капитан посмотрел на спецназовца.

Тот не отвел взгляд. В его глазах читалось презрение и даже брезгливость. Словно перед ним стоял не человек, а омерзительная гадина.

— Может быть, вы возьмете ее и отнесете к машине, черт побери? — спросил капитан.

Спецназовец покосился на Ледянского. Тот кивнул, ни единым жестом не выдав своего волнения. Разве только дыхание немного участилось да на щеках выступил легкий румянец.

— Давайте, — спецназовец принял все еще спящую Наташу из рук сержанта, потопал через КПП к воротам.

На подмогу ему уже спешили трое милиционеров. Подбежали, засуетились бестолково вокруг. А спецназовец шагал, невозмутимо-сильный, несгибаемо-стальной, как растиражированный персонаж дурной монументальной агитки: «Советский пожарник выносит из огня многодетную мать».

Ледянский же даже не оглянулся. Он успел рассмотреть, во что эти изверги превратили лицо его дочери. Увидел генерал и край разорванной блузки. В груди у него образовалась гулкая пустота. Перед глазами поплыли круги. Он чувствовал, что сходит с ума от ненависти. Дикая, совершенно нечеловеческая злоба душила его, сдавливала грудь, прерывала ход всякой мысли, кроме одной: он должен отомстить.

Ледянский молил бога о том, чтобы террористы ничего не говорили. Просто стояли молча, пока не приведут детей. Иначе — этого генерал боялся больше всего — он может не сдержаться и кинуться на главаря. Вцепиться ему в горло руками, зубами, рвануть так, чтобы захрустели позвонки и кровь хлынула из раны фонтаном. Именно такой смерти заслуживали террористы. Страшной и мучительной, а главное — медленной.

Окруженный милиционерами спецназовец вышел на стоянку. И тут же, завывая сиреной, подлетела карета «Скорой помощи». Двое дюжих медбратьев сделали Наташе укол, уложили на носилки. И все это под предостерегающие окрики капитана:

— Осторожнее, мужики. Осторожнее.

Сержант, неотрывно наблюдавший за санитарами, покосился на генерала:

— Знаете, вы скажите родне, что ее... ну, словом, изнасиловали. Нужно, я слышал, в таких случаях к врачу идти.

Капитан хотел предостеречь сержанта, даже сделал останавливающий жест рукой, но было уже поздно.

Тот воспринимал реалии по-своему. Не чувствовал за собой вины, но чувствовал ответственность. Потому и сказал то, чего говорить никак не следовало.

Ледянский посмотрел на сержанта и вдруг все понял. Террористы издевались. В прошлый раз — главарь, теперь — этот... Они, как и многие другие выродки, упиваются своей властью и безнаказанностью. Этот день — самый главный день в их жизни. Крохотные, подлые калифы на час. Они утверждают себя унижением других. В такие моменты в человеке — если, конечно, их можно назвать людьми — проявляются самые скрытые стороны его натуры. Эти не исключение. Они стали зверями. Подлыми, кусающими исподтишка. И не считающими зазорным глумиться над уже поверженной, беззащитной жертвой.

— Что вам еще нужно? — резко спросил Ледянский. — Вы получили деньги, может быть, хватит? Забирайте свои доллары и убирайтесь. Оставьте в покое заложников.

— Да мы... — начал было сержант, но капитан успел остановить его, прежде чем тот выдал очередную порцию доброжелательности.

— Что вы? Сволочи, — Ледянского прорвало. Он понимал, что совершает непоправимую ошибку, недопустимую для мало-мальски грамотного профессионала, но ничего не мог с собой поделать. Профессиональные навыки задавило родительское отчаяние. — И вы еще называете себя офицерами? Офицеры не насилуют женщин, не избивают и не расстреливают пленных! Дьявол вас разбери. Какие вы солдаты? Вы — чудовища! Монстры! Кто угодно, но только не солдаты. Таких, как вы, надо втаптывать в землю! Сажать в клетки, чтобы другие могли посмотреть на вас и плюнуть вам в лицо! Вы! — Генерал повернулся к капитану. — Вы дали мне слово! Хотя... о чем это я? Какое может быть слово у террориста!

Капитан смотрел на него, прищурившись, и неприятная туманная улыбка блуждала по его губам.

— Что это с ним? — спросил сержант.

Капитан не ответил.

— Что со мной? — продолжал Ледянский, подступая к сержанту вплотную. — Ты спрашиваешь, что со мной, ублюдок? Эта девушка — моя дочь! — Он указал рукой в сторону площадки, с которой как раз выезжала «Скорая».

Спецназовец заметил изменение в позах разговаривающих. Он не мог слышать слов, но понял: что-то пошло не так. Напряглись еще больше снайперы, засуетился как-то странно Чесноков, рация заверещала на полтона выше.

Спецназовец побежал к КПП, вытаскивая на ходу пистолет и пряча его за спину.

В башне, на втором этаже, Фриц заметил это, заорал на всю аппаратную:

— Сволочи! Ребята, у них пушки! — поднял рацию: — Мужики, у этого придурка пистолет!

Рация в кармане у капитана выпалила голосом Фрица:

— Мужики, у этого придурка пистолет!

— Черт! — Сержант отступил на шаг, вскидывая автомат и целясь в Ледянского. — Нас подставили, командир!

И тотчас внутри «таблетки» выросли в полный рост еще три тени. Одинаково черные, со вскинутым к плечам оружием.

На втором этаже посыпались стекла. Кто-то выдавил их стволом.

Спецназовец уже подбежал к КПП, рванул на себя стеклянную дверь, одновременно выпрямляя руку, ловя на мушку сержанта.

— База, там еще трое! Они целятся в наших, — кричал чей-то надрывный голос. — База, что делать?

Чесноков поднес передатчик к самым губам, но все не решался отдать приказ, способный изменить ситуацию кардинально. Поставить все с ног на голову.

— База, ответь! Что делать? — В крике этом звучало такое напряжение, что полковник разом взмок. Ему на плечи словно сбросили мешок с песком.

Третьяков мрачно наблюдал за разворачивающимися событиями, стоя в дверном проеме «РАФа». Рядом с ним в таких же напряженных позах застыли остальные штабисты.

— Активность справа! — кричал в микрофон Моцарт. — Ориентир — одинокое дерево.

— Активность справа, — вторил ему Яцек. — Голубой «жигуль»!