Стивен Хантер - Я, снайпер

— Вам известно, что такое следователь из убойного отдела? Я имею в виду, что он представляет собой на самом деле? Забудьте всю эту чушь о научной криминалистике, которую показывают по телевизору. С практической точки зрения следователь, если так можно выразиться, профессиональный прерыватель.

— Простите, я вас не совсем понимаю.

— Никто не собирается погибать. Это последнее, о чем думает человек. Даже уличный торговец наркотиками, зная, что за ним охотится враждующая группировка, не рассматривает сегодняшний день как последний. Он живет так, будто у него обязательно будет завтра.

— Хорошо, пока вроде все ясно.

— Если перевести это в практическую плоскость, я тот, кто фиксирует финал. Я сталкиваюсь с человеком в тот день, который стал для него последним, о чем он никак не мог предположить, и вижу его быт без прикрас, без наведения порядка, без подготовки к избирательной кампании. И вот что я усвоил: каждый из нас втайне свинья.

— Ну, про себя я это точно могу сказать. И про своих дочерей! Фу!

— Мои ничуть не лучше. Эти чертовы девчонки не подберут с пола носок, если мать на них не прикрикнет. Так или иначе, это означает, что мне приходится постоянно бывать в домах, где царит бардак. Мистера Брауна прихлопнули, я прихожу к Браунам и застаю все таким, каким оно было, когда миссис Браун услышала, что ее муж сыграл в ящик. Она в шоке. Все словно застыло. На полу газеты, под кроватью носки, мусорное ведро переполнено, кошачий лоток давно не меняли, на столе пара стаканов со вчерашнего вечера, в мойке грязная посуда, на плите кастрюля с подгоревшей кашей. Понимаете, таков закон жизни: для того чтобы что-то сделать, надо сначала это «что-то» достать, а затем убрать. Но нередко между «достать» и «убрать» проходит много времени. Посетив за последние десять лет тысячу домов с самыми страшными известиями, а потом задав самые страшные вопросы, я со знанием дела утверждаю, что жизнь по большей части протекает минута за минутой, час за часом, день заднем в каком-то непостижимом пространстве между «достать» и «убрать». И так повсюду. Повседневность — это беспорядок. Вы следите за моими рассуждениями?

— Пока что слежу.

— Если обыск делать быстро и тщательно, останется разгром. Вам когда-нибудь приходилось видеть квартиру, которую перевернула вверх дном налоговая служба? Кажется, будто по ней пронесся ураган. Наши ребята действуют ненамного лучше, и я сомневаюсь, что Бюро может похвастаться аккуратностью.

— Я вас понял. Значит, дом Стронга не выглядел так, словно в нем был обыск.

— Так могло показаться на первый взгляд. Но я листаю свои заметки, сделанные во время осмотра рабочего кабинета, и вспоминаю комнату, которую обыскали, после чего навели чрезмерный порядок. Чувствуете, к чему я клоню? Все это неуловимо. Стопки аккуратно сложены. Никто так бумаги не собирает. Их просто бросают кучей. С компьютерного монитора вытерли пыль, причем не только с экрана, но и с подставки и разъемов сзади, хотя подставку никто никогда не протирает. Книги аккуратно стоят на полках, стопки статей, учебников, научных работ, всего того, что может быть у профессора — Стронг ведь был профессором, — аккуратно лежат на столе, ровно по центру. Во всем этом не было спонтанности реальной жизни. Скорее, кабинет напоминал музейный зал. Я обратил на это внимание, хотя и не придал большого значения, но особенно странным все показалось на следующий день, когда я вместе с одним из агентов Бюро осмотрел кабинет Стронга в университете, и этот кабинет… нет, в нем не царил запредельный бардак, но это был обыкновенный кабинет. Там был беспорядок — не дикий, ничего похожего на сортир, нет, обычный человеческий беспорядок. И остальной дом Стронга — обычный человеческий беспорядок. Стаканы в мойке, кровати не заправлены, грязное белье на полу, а не в корзине. Не хлев, просто случайный бытовой мусор. Но рабочий кабинет выглядел так, словно в нем только что убрали, как если бы: а) Стронг знал, что его убьют в том переулке, и хотел, чтобы следователи подумали: «Фантастика, каким же этот тип был аккуратным», или б) кто-то обыскал кабинет, но сделал это очень осторожно, а потом навел порядок, заметая следы. Просто эти ребята слегка перестарались, и только такой человек, как я, парень, приносящий плохие новости, что-то заподозрил.

— Вижу, вы намекаете, что дом перерыли, после чего прибрали за собой. А если смотреть по времени, успел бы кто-то побывать в доме в промежуток между преступлением и прибытием первых полицейских?

— Да. По нашим подсчетам, имелось что-то около полутора часов. Я проверял и именно поэтому рад возможности поговорить с вами. Дело в том, что мои мысли шли в некотором роде вразрез с общим расследованием. Разумеется, после того как появились наши криминалисты, затем люди из ФБР и журналисты, такое неестественное состояние кабинета было уничтожено. Не думаю, что его фотографировали — это мое упущение, — ведь он не был местом преступления, местом преступления была машина.

Так вот почему снайпер убил Стронга и Рейли в переулке: он дал возможность некой группе проникнуть в дом, обыскать его и скрыться. Никто не обратил на эту группу внимания, поскольку дом еще не стал местом преступления, заряженным особой энергией, и не обладал мистическим притяжением. Убийца делает два выстрела, затем группа проникает в дом, отыскивает то, что нужно, и…

Впрочем, возможно, эти люди ничего не нашли.

Или нашли, но оставили следы этого предмета.

— Я вам чем-нибудь помог?

— Очень помогли, сержант Вашингтон. Теперь я понимаю, что мне нужно в Чикаго. Можно будет с вами связаться?

— Когда вас здесь ждать?

— Начинайте прямо сейчас.

Ник застонал.

— И что мне делать?

— Можешь встретиться с ним, а можешь не встречаться. Все зависит от тебя. А мне вроде как нужно при этом присутствовать и направлять вас в правильную сторону.

— Ты уверен, что встреча необходима?

— Тебе самому решать, — заявил Фил Прайс — Но он произнес одно слово и сказал, что, если я передам его тебе, ты обязательно захочешь его увидеть.

— И это слово «Талса»?

— Да. Я проверил в архивах и знаю, что оно означает.

Ник находился на третьем этаже в уютном кабинете Прайса. Специальный агент Прайс отвечал за связи с прессой, но в отличие от других пресс-секретарей, сидящих в роскошных кабинетах по всему Вашингтону, он был в большей степени агентом, чем тем, кто кормит журналистов. Прайс поработал оперативником в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, получил во время одного рейда пулю в бедро («дружескую», от бестолкового спецназовца) и вот теперь заканчивал карьеру пресс-секретарем Бюро. Он искренне ненавидел журналистов, выматывающих ему нервы, а они испытывали к нему такую же искреннюю ненависть. Главным действующим лицом предполагаемой встречи был корреспондент «Нью-Йорк Таймс» по имени Дэвид Банджакс, который по поручению своей газеты копался в еще не остывшей истории с четырьмя жертвами.