Сергей Алексеев - Удар «Молнии»

— Где ты этому научилась? — спросил Глеб.

— Чему? Перевязывать?

— Нет…

Она догадалась, и в голосе ее послышалось тепло от воспоминаний.

— Так делал мой дедушка. Он жил на хуторе, я приезжала к нему маленькая. Однажды чужие собаки порвали наших овец. И дедушка их лечил.

Марита замолчала, как бы спохватившись о неуместной откровенности. Глеб больше ни о чем не спрашивал, и они сидели в полной тишине минут десять. Над головой отдаленно прошумел грузовик. Глеб оторвал полоску рубероида, поджег его и проверил, куда тянет дым: из теплокамеры, где была спрятана последняя винтовка Мариты, было два хода. Дым тянуло в оба.

— Куда пойдем? — спросил он.

— Эти трубы идут в школу, — указала Марита. — Там был выход в бойлерную. Я давно туда не ходила…

Она воевала вахтовым методом: пробиралась в город на пять дней, делала за это время несколько зарубок на прикладе и на неделю снова уходила на «румынскую» территорию — получать деньги и отдыхать от своего тяжкого труда. Часть продуктов она приносила с собой, часть добывала в городе у своих врагов, на ополченских полевых кухнях, где кормили всех подряд. Тут же, в теплотрассе, у нее были спрятаны выходное платье, туфли, колготки и серый неприметный плащ.

Марита на правах пленницы и проводника поползла вперед. Теперь кроме «винтореза», который все время мешал передвигаться в тесном пространстве, давала знать о себе и рана. Левая рука быстро уставала, набухала кровью повязка на плече. Кроме всего, раздражали компенсаторы — П-образные изгибы трассы, предназначенные гасить гидродинамические удары в трубах. Приходилось извиваться змеей, преодолевая лишние метры и тесные повороты. Головеров давно бросил бронежилет, хотя пожалел о нем ночью, когда от холода била дрожь, однако оставил шлем и теперь не стукался головой о бетонную кровлю, и можно было, опустив стеклянное забрало, отдыхать лицом вниз, чтобы расслабить всегда напряженные мышцы шеи. Сейчас же поврежденная пулей мышца быстро уставала, и Глеб полз, практически не поднимая головы.

Миновав четыре компенсатора — расстояние более ста метров, они оказались в просторном и совершенно сухом колодце с двумя люками. Глеб потолкал крышки стволом «винтореза» — привалено было на совесть.

— Осталось немного, — успокаивая дыхание, проговорила Марита. — Тем более с горки…

Головеров почиркал зажигалкой, используя один кремень, — экономил газ, сильно выжженный за вчерашний день. В коротких вспышках искр осмотрел стены и кровлю колодца — сделано прочно, по технологии, даже стыки плит промазаны раствором.

— Рана кровоточит, — заметила она.

— Стрелять не надо было, идиотка! — со злости ответил Глеб, хотя злость была не на нее, а на добросовестных строителей.

— Теперь поздно, — заключила Марита, забираясь в узкий лаз трассы.

Трубы и впрямь потянули с горки, повторяя внешний рельеф земли. Ползти было легче и быстрее, особенно там, где трубы изолировались стекловатой и рубероидом. От сетчатого же кожуха, обмазанного раствором, в кровь издирались локти и бедра.

После первого же компенсатора Глеб почувствовал запах сырости. Марита проползла вперед метров на десять и обреченно выдохнула:

— Вода… Затоплено…

Она могла разворачиваться в теплотрассе шириной до семидесяти сантиметров — складывалась пополам, поджимала ноги и медленно, со стоном совершала вращательное движение, хотя на первый взгляд пространство не позволяло этого сделать. Глеб, имеющий объем и вес в два раза больший, мог ползти только вперед или ногами назад.

Марита развернулась, подобралась к Головерову, ткнулась головой в шлем:

— Хода нет, вода…

Он уже ползал ногами вперед не один раз, вся нагрузка при этом ложилась на руки, приходилось буквально выдавливать себя из теплотрассы, как пасту из тюбика. Сейчас натруженная и поврежденная мышца не выдерживала напряжения, тем более ползти нужно было в гору. Марита подталкивала его сначала руками в шлем, затем развернулась еще раз и стала помогать ногами. Они оба скоро начали задыхаться в тесноте, застоявшийся воздух, насыщенный углекислым газом, почти не проветривал легких. Глеб отлеживался, затем делал рывок, но одолеть больше метра за один раз не мог — от недостатка кислорода раскалывалась голова. Вдруг он перестал ощущать толчки Мариты. Показалось, что она исчезла из теплотрассы — не слышалось привычного тяжелого дыхания и стона.

— Марита? — позвал он. — Что с тобой? В ушах стучала кровь. Он ощупал пространство впереди себя — пусто. А снова сползать вниз не хотелось! Глеб достал зажигалку, выставил вперед руку: в свете язычка пламени он увидел Мариту, сложенную втрое, сжавшуюся в эмбрион. Она хотела развернуться и застряла. И скорее всего, не могла дышать, зажатая между трубами и плитами перекрытий. Глеб подполз к ней, нащупал голову, ноги, с трудом пропустил руку под шею и потянул на себя. И вдруг понял, что сейчас сломает ее — что-то хрустнуло в ее хрупком теле! Тогда он разорвал рубероид на трубах и начал выцарапывать из-под нее плотную слежавшуюся стекловату. Марита не дышала и не издавала ни звука. Обрушенная с труб изоляция расширила пространство. Глеб подтянул ее голову, затем распрямил ноги, таким образом развернув Мариту к себе лицом. Она вдруг протяжно всхлипнула, задышала и тут же закашлялась до рвотных позывов: воздух кругом был насыщен пылью стекловаты. Он выдрал из-под шлема маску, натянул ее на лицо Мариты.

— Дыши глубоко! — крикнул он. — Глубокие вдохи, ну!

Она с трудом справилась с удушьем, расслабилась. Глеб опустил забрало и лег вниз лицом. Это был не сон, а легкое забытье, в которое он впадал всякий раз, как только расслаблял мышцы, но даже и минутная «отключка» восстанавливала силы. Сейчас же он утерял счет времени, и показалось, что дремал долго, может быть, целый час. Очнулся оттого, что почувствовал на своей руке ладонь Мариты, колючую, шершавую, как наждачная бумага. Что-то вроде благодарности было в этом прикосновении или какой-то странной, пугливой ласки. Несколько минут он прислушивался к ее руке, и ему стало казаться, что колкость ладони Мариты не от огрубевшей кожи и не от стекловаты; это напоминало статическое электричество, когда между руками людей проскакивают синие колючие искры. А здесь, под землей, их не могло быть…

— Надо выползать, — не отнимая руки, сказал Глеб. — Сможешь?

— Постараюсь, — вымолвила Марита и сняла ладонь. — Очень хочется пить. Воды много, но вся грязная.

— Терпи, ты же воин, а не девица, — грубовато отозвался он. — Капризничать будешь у дедушки на хуторе.

До теплокамеры с двумя люками они ползли несколько часов. Вывалились из лотка полуживые. Отдышавшись — а воздух здесь был почище, — Глеб снял шлем, вытащил из него амортизаторы, затем ободрал изоляцию и прострелил трубу. Марита вскрикнула от внезапного выстрела, вскочила: