Сергей Алексеев - Удар «Молнии»

Платок с рассыпавшимися шампиньонами валялся в стороне. Забыв о нем, женщина медленно двинулась к воротам, опасливо жалась к стене, словно ожидая выстрела сверху. Сейчас уйдет, позовет людей или даже кому-либо скажет — и все пропало. Не то что прячущийся человек, тут всякий незнакомец вызывает подозрение, а среди земляков Диктатора оппозиции не может быть, и рядом еще учебный центр…

— Не бойся, мамаша, — негромко сказал Глеб и выглянул в дыру. — Не бойся, я свой, русский.

Женщина остановилась у ворот, готовая в любое мгновение скрыться за углом, на заплаканном, красном лице отпечаталось глубокое смятение. Глеб сдвинул автомат стволом вниз и медленно, чтобы не спугнуть, спустился на ограждение коровьего стойла.

— Ты кто? — разглядывая его, проронила женщина. — Дезертир?

— Нет, я не дезертир… Я русский, мать.

— Так русские и есть дезертиры.

— Я сам по себе. Забрался на чердак отдохнуть.

— Значит, бандит, — горестно вздохнула женщина. — Сейчас много бандитов, и русские есть, и чеченцы. Все с ружьями ходят, как ты.

— И не бандит, матушка, — улыбнулся Глеб. — Просто человек. Спал и услышал, кто-то плачет внизу…

— Как не бандит? Зачем вон доски отодрал? — Она указала на чердак. — Может, жизнь еще поправится, так и ферма сгодится. Не все же воевать будут.

В первый же день, дождавшись ночи, Глеб осторожно выломал доски фронтона: иначе невозможно было стрелять из гранатомета на чердаке, реактивный выхлоп, ударившись о преграду, мог опрокинуть, сбить с ног. Конечно, сухая солома после выстрела обязательно вспыхнет за спиной, но пока разгорится, дело будет кончено…

— Потом починю, — пообещал он.

Женщина лишь махнула рукой, мол, знаю, как починишь…

— Все разорили… И что люди думают? Новая ферма была, семь лет, как построили. Считай, и не попользовались. Только обрадовались, не надо навоз вилами кидать, механизация… Вот тебе и механизация.

— Что же ты плакала так, мать? — спросил Глеб.

— Как не плакать? — деловито спросила женщина. — Двадцать лет тут зоотехником отработала, еще в старой ферме мои коровы стояли. Каждое утро в пять часов на ногах, зимой и летом в эту горку… Медали получала, на пенсию собиралась. А какие коровы у меня были! Нет теперь ничего, все растащили, одни слезы остались…

— Кто растащил-то? — Глеб спустился на пол и, не делая резких движений, приблизился к женщине.

— Да все, кому не лень. В одну ночь всех коров по дворам развели.

— Русских-то много в селе?

— Мало… Всего и было шесть домов. Специалисты жили, механик, главный инженер, ветеринар да учителя. Кто по распределению после учебы, кого райком послал. Теперь одна я осталась. Как совесть люди потеряли, так и грабить стали. Русские все уехали, дома побросали. А раньше жили душа в душу с чеченами, зла не знали. Люди и люди, — она присела на перевернутое железное корыто. — Что сделалось нынче? Куда и стыд по девался? Нас уж пять раз грабили, все забрали. Машину угнали, ковры унесли, холодильник… И еще ходят, глядят, что бы взять.

— Неужели свои грабят? — спросил Глеб.

— Свои не трогают. Свои ездят в соседнее село грабить. А из того села — к нам. Мы так раньше ездили опытом обмениваться или с концертами. Весело жили. Теперь как волки стали, где живут — не пакостят. Да легче ли от этого?.. Наказание нам, что ли? Я после техникума сама на юг просилась, так хотелось пожить в теплых краях. Родом-то из Сибири, из холода, там у нас ничего не растет путем. Вот и хотела поискать легкой жизни. Здесь-то в землю семечко брось — вот и урожай. Да и живут здесь богаче, с Сибирью не сравнить. Вон какой дом мы себе построили!.. Да все теперь прахом пошло.

— Президент-то к вам приезжает-нет? — воспользовавшись паузой, спросил Глеб, — Он же земляк ваш.

— Приезжает, да все к себе в село, — пожаловалась она. — У нас редко бывает. К нему ведь не подойдешь, не пожалуешься… Приезжает, тут его любят, чечены так прямо как больные делаются… А не ты ли моего козла прибрал, парень? Козел у меня потерялся… Ой, однако, ты взял!

Обмануть ее было нельзя — все равно бы «услышала» обман, как услышала его мысли…

— Я прибрал, матушка, — признался он. — Прости меня, не по злу — от голода. Подумал, чеченский козел…

— Если чеченский, то и брать можно?.. Вот с этого и пошел весь разор. А говоришь, русский… Какой ты русский, если украл? Это чеченам воровать и грабить можно — нам нельзя, нет у нас такого обычая. Моего козла даже чечены не брали — ты взял.

— Прости, мать… Я тебе деньги за него отдам.

— Да что деньги, — со слезой в голосе проронила она. — Козла жалко, умный был, ласковый… Память по мужу моему. Он покупал, с гор привел. Вот смеху-то было, как вел…

— Что с ним случилось, с мужем твоим? — спросил Глеб, подавая деньги. — Убили?

— Нет, трактором задавило. Пахал там, внизу, за дорогой… Сломалось что-то, полез ремонтировать. Трактор и покатился… — Женщина подняла глаза. — Как это — деньги есть, а голодный? Ох, не простой ты парень. Ох, не просто-ой…

— Бывает, и с деньгами голодный, — уклончиво ответил он. — Всяко бывает, матушка… Ты возьми, возьми деньги.

Женщина убрала деньги, не сводя пытливых глаз, вдруг сказала:

— Ох, знаю я, чего ты сидишь тут! Знаю, кого ждешь… Ой, гляди, парень, попадешься к ним…

— Не выдашь, мать, так не попадусь, — глядя ей в глаза, проговорил Глеб. — Не сердись за козла, я тебе потом другого приведу.

— Не приведешь, — уверенно заявила она. — Дела у тебя худые, голодный сидишь. Ты ведь не от души обещаешь, а чтоб не выдала тебя.

Она тяжело поднялась, подобрала платок, вытащила из шампиньонов кусок хлеба, отряхнула от грибных крошек.

— Возьми вот хлеба… Он чистый, не брезгуй. А мясо больше не ешь. Козел старый, был чуть ли не ровесник мне. Плохое мясо… Закопай его.

Глеб взял ломоть, спрятал в карман.

— Спасибо, матушка…

Она потопталась на своих ногах-тумбах, в последний раз оглядела коровник.

— Ну, пойду я… Только ты в спину-то мне не стреляй.

— За кого ты меня принимаешь, мать?

— Кто ты есть, за того и принимаю, — не мигнув глазом, сказала женщина. — Чую ведь, кого ты тут караулишь… И вот что скажу: уходи-ка отсюда. Начнешь ты здесь войну, беда мне будет. Не дай Бог, убьют тебя и увидят, что русский. Тогда придут и меня… Уходи, пожалей, если совесть есть. Посиди до ночи и ступай. Не воюй у нашего села.

Уходила она безбоязненно, выбирая дорогу среди рытвин и камней, скрытых в траве. По правилам организации засад, Глеб не имел права отпускать ее, и всякий, попавший сюда, должен был остаться до конца операции. Глеб смотрел в спину женщины и мысленно повторял одно слово — не выдавай…

А рука предательски гладила и раззадоривалась от автоматного ствола.