Виктор Доценко - Срок для Бешеного

— Говорю, может, не пойдешь в третью? Блатные там…

— По мне, хоть забубенные! — буркнул Савелий, продолжая одеваться.

— Да я… не к тому… — смутился неожиданно Федор Федорович. — Старый стал: мне покой нужен…

— Покой? — переспросил Савелий. — Покой и мне нужен! — неожиданно он обозлился. — А ты, хотел бы покоя, в садовники пошел, а не вертухаем!

— А в этом ты прав, сынок, — тихо с грустью сказал прапорщик и повторил, вздохнув: конечно же, прав… Но не серчай на меня: не я же тебя сюда звал, небось сам пришел!

— Сам? — нервно хохотнул Савелий. — Если бы! Этапом привезли.

— Это-то понятно, что этапом, но за дело же! — Он пожал плечами. — Сидеть-то много?

— Девять…

— Девять годков?.. Накуролесил, видать…

— Эх, отец… — совсем по-детски обиженно начал было Савелий, но продолжать не захотел, огорченно махнул рукой и сунул ноги в тапочки.

— Ты… вот что: шумни, ежели что… я тут буду…

— Федор Федорович суетливо начал смотреть по сторонам, нашел на столе какой-то газетный сверточек и протянул Савелию. — Возьми-возьми, отшмонал надысь…

Савелий машинально зажал сверточек в руке и пошел за прапорщиком. Они остановились перед дверью с цифрой 3. Прапорщик потянул дверь на себя, и та, лязгнув металлическими запорами, распахнулась, выдохнув тяжелое зловоние.

— Федор Федорыч, здесь и так дышать нечем, впритык лежим! — прошепелявил парень лет тридцати пяти с уникальной наколкой: огромный паук обхватил мохнатыми лапами всю его лысину, на спине этого чудища — свастика.

— Поместитесь как-нибудь… — недовольно пробурчал прапорщик и посторонился, впуская в камеру Савелия. Затем внимательно посмотрел на него, обвел взглядом ее обитателей, вздохнул и вышел, захлопнув за собой дверь.

Камера была чуть больше той, где Савелий дважды побывал. Справа от входа — цементное возвышение на метр, с дырой посередине (нехитрый туалет, прозванный зеками «дальняк», дыра закрывалась своеобразным кляпом — изобретение самих обитателей, — сооруженным из полиэтиленового пакета, набитого различным тряпьем, другая «мебель» отсутствовала.

На отполированном телами проштрафившихся зеков деревянном полу головами к отопительной трубе лежали семь человек, достаточно плотно друг к другу. В изголовье каждого тапочки, служившие вместо подушки. Савелий молча осмотрелся, подыскивая, где можно прилечь.

— Ба-ба-ба! Ты погляди, кто к нам пожаловал?! — куражась, воскликнул лысый с пауком, брызнув золотом верхней челюсти и черными пустотами нижней.

— Мужичка к нам кинули… на перевоспитание… Взглянув на него исподлобья, Савелий промолчал.

— И что ты такой молчаливый? Или тебе в падло говорить с нами? — Блатной поднялся и подошел ближе к Савелию.

Все со снисходительной улыбкой наблюдали, ожидая представления.

— Чего молчишь? Уставился, как бык, и молчит!

— Чувствовалось, что тот сам себя «разогревает». — Может, раздумываешь, как лучше на параше устроиться? Могу помочь…

«Спать на параше» означало на тюремном жаргоне самое сильное унижение, которому обычно подвергались изгои тюремного «братства»: педерасты, опустившиеся или «опущенные» и слабые духом люди, вольно или невольно допускавшие над собой произвол сокамерников.

Услыхав последние слова парня с пауком, Савелий недолго думая резким ударом сбил его с ног на лежащих зеков.

— Да я тебя… — в ярости закричал тот, но закончить свою сокровенную мысль не успел: неожиданно получил кулаком по лысине. Удар нанес мужчина лет пятидесяти, лежащий в левом углу, лицо которого Савелию показалось чем-то знакомым.

— Ты чо, падла, на прапоров пашешь? Если есть что к пацану, в зоне разбор делай! Ментам выгодно нас лбами сталкивать! Им, а не нам! Понял?

Эту «речь» мужчина процедил негромко, и тут же все, кто до этого поглядывал с любопытством, словно опомнившись, стерли с лиц улыбки и стали отпихивать от себя парня с пауком.

— Да что ты, Леший, я ж пошутил! — угодливо заскулил тот.

— Я тебе пошучу, падаль? Самого сейчас на парашу загоню! Свали отсюда! — Он брезгливо ткнул его пяткой в зад.

Парень, чуть не всхлипывая, быстро отошел к дверям, присев в свободный угол, обиженно опустив голову на колени.

— Падай сюда, земляк! — кивнул Леший на место рядом с собой. Савелий опустился на пол и взглянул на него.

— Узнал? — усмехнулся тот.

— Вроде… — Савелий нахмурился и тут же вспомнил строптивого Сухонова, позволившего возразить на перроне капитану. — Мы ж этапом вместе пришли…

— И чо это тебя так все «любят»? — Он вновь усмехнулся. — То браслеты и одиночка, то Аршину «понравился», то Королю… А сейчас кому дорогу перешел?

— Зелинскому… — уныло бросил Савелий.

— Ну, этот сохатый без пятнашки не успокоится!.. — поморщился Леший. — Эх, замахрить бы счас… Не пронес?

— Как же, затаришься у Федор Федорыча! — прошамкал старик, лежащий у противоположной стены, и Савелию показалось, что он слышит голос Игумнова, но это был не он. Савелий вдруг почувствовал, что продолжает держать что-то в руке. Он недоуменно разжал пальцы и с удивлением уставился на газетный пакетик.

— Неужели пронес? — еще не веря в удачу, воскликнул Леший, взял быстро пакет, развернул и понюхал. — Махорка! Живем, братва!

— А спичек нет… — заметил Савелий.

— Ну да? — хитро улыбнулся тот, подавая знак парню с пауком.

Лысый тут же вскочил и загородил спиной глазок в дверях. Леший же отыскал в бугристой бетонной стене еле заметное углубление и вытащил оттуда спичку и кусочек от коробка с серой. Ловко свернув из газеты козью ножку, прикурил и глубоко, с удовольствием затянулся. Сделав три затяжки, протянул Савелию.

— Я не курю…

— Ну-у?! — искренне удивился Леший. — Вдвойне молоток! За трое суток — один чинарик… ухи у всех опухли… Ништяк! — Довольно, до хруста потянувшись, мечтательно произнес: — Ширнуться бы счас… Не увлекался?

— Наркотиками? Нет…

— А я все вены пожег… — Он задрал рукав рубашки. — А чо у тебя глаза такие красные? Не заболел, часом?

— От пресса… по две смены вкалываю…

— От работы кони дохнут! Так и глаза можно потерять, звон как слезятся!

— Ничего, отосплюсь — пройдет, проморгаюсь! — Савелий подложил под голову тапочки и прикрылся рукой от света.

— Ага, покемарь… Лысый, затянись пару раз… — Леший протянул окурок, и тот сразу же подскочил, довольный, что его промашка забыта…

— Слушай, Бешеный, только ты не думай, что если ты чем-то пришелся Королю, то Бога за яйца поймал! Мне вот ты совсем не нравишься, и Лысому, и многим… Так что моли Бога, чтоб Короля с зоны не сняли… Савелий не ответил, он крепко спал.

Зелинский, дожидавшийся на вахте сообщений из ШИЗО, уверенный, что в камере блатных обязательно должно что-нибудь произойти, решил сам сходить и узнать, почему нет сведений. Когда он подошел к комнате дежурного по ШИЗО, старый прапорщик невозмутимо читал журнал «Огонек».