Виктор Доценко - Срок для Бешеного

И вдруг незадолго до конца отсидки Савелий крепко уснул, да настолько крепко, что не слышал ни скрежета ржавых петель дверей камеры, ни голоса дежурного прапорщика, несколько раз выкрикнувшего его фамилию. Очнулся только тогда, когда кто-то из зеков толкнул его в плечо.

— Чего спишь до отбоя? Может, добавить еще пятнашку за нарушение режима? — сердито проговорил дежурный прапорщик.

Савелий, не совсем проснувшийся, ничего не ответил, и, видимо, это спасло от добавки.

— Ладно, пошли! — миролюбиво бросил тот и закрыл за ним камеру. — Телега здесь?

— Нет, в секции…

— Подморозило… Ничего, добежишь… Черт, журнал-то на вахте! Придется с тобой идти: расписаться же тебе надо… — Он напялил на себя шинель, открыл входную дверь, но выйти они не успели: вошел капитан Зелинский.

— А ты куда, Савкин?

— За журналом… товарищ капитан, дежурный помощник начальника колонии зачем-то забрал, а ему расписаться нужно…

— Вот что, Савкин, ты сбегай за журналом, а мне нужно поговорить с ним… Можешь не торопиться!

Кивнув, тот вышел, и капитан предложил Савелию пройти в дежурную комнату.

— Что же ты, Говорков, то кулаками машешь, то грубишь? — спросил капитан, усаживаясь за стол. — Думаешь, не знаю, что произошло тогда ночью в отряде?

— Дятлов и тех, кто за заварку готовы мать продать, много… — ухмыльнулся Савелий.

— Так-а-ак… — не ожидая таких откровений, капитан явно не сразу нашелся. — Сам-то какой раз сидишь?

— Пятый! — спокойно сказал Савелий, не понимая, почему капитана так интересует его биография, что уже дважды спрашивает одно и то же.

— И когда только успел?!

— Так с малолетки! — усмехнулся Савелий, а сам подумал: «Надо же, повторяет те же самые вопросы»

— А родители чем занимаются?

— Во Внешторге пашут! — он уже с трудом удерживается, чтобы не засмеяться.

— Понятно, — устало вздыхает капитан. — Джинсы, доллары, тряпки…

— …"маде ин оттуда", одним словом, фарца… — перебивая, подхватывает Савелий. — А теперь поговорим за «рабочие руки», «всюду нужны»… — Он неожиданно рассердился. — У вас, что, капитан, это обычный «разговор по душам с проклятыми зеками», так?

Зелинский поднял глаза на Савелия и поморщился: нехорошо получилось… Как же он забыл, что еще при его появлении разговаривал с ним? Нехорошо получилось…

— Небось, подумал, что проверяю тебя? — со вздохом спросил он, а потом вдруг признался: — Не проверяю: заработался, да и память подвела…

— Почему-то память не подвела, когда пытались выяснить о том, что ночью произошло, — разозлился Савелий.

— Что делать, работа такая… Нужно же знать, что в зоне творится…

— Ой ли? Ты что, начальник, — кум, режим?

— Я замещаю сейчас дежурного помощника начальника колонии… Слова Савелия почему-то задели его, и ему вдруг захотелось оправдаться. — А дежурный помощник и кум, и режим, и хозяин…

— И швеи, и жнец, и на дуде игрец! Кем бы ни работать, лишь бы не работать, так, что ли?

Зелинский вскинул на него глаза, несколько секунд смотрел, перебарывая нахлынувшую злобу. — Эх, Говорков, Говорков, что ты…

Его перебил вернувшийся прапорщик, дежурный по ШИЗО:

— Вас Чернышев зовет!

— Хорошо! — Зелинский встал, взглянул на Савелия и быстро вышел.

— Вот здесь распишись! — Прапорщик ткнул в журнал, потирая закоченевшие руки. — Холодновато…

На улице действительно было морозно, а Савелий был в одной нательной рубашке. Хлопая себя по бокам, он во всю прыть побежал к своему бараку.

— Говорок! — окликнул его Кошка. Савелий остановился, поджидая его.

— Одевай скорее: простудишься! — Набросил на него шапку, помог накинуть телогрейку. — В отряд к тебе забегал… Стою, жду-жду, а тебя все нет!

— Зелинский беседу проводил… — стуча зубами, выдавил Савелий. — Кто? Да что? Да кем?

— Брось, не бери в голову! Идем ко мне: кое-что собрал для твоего выхода… Оголодал, небось?..

— Есть немного, — кивнул Савелий. Телогрейка и валенки быстро согрели, и он почувствовал себя человеком…

После выхода из ШИЗО Савелий еще больше замкнулся, почти ни с кем не общался, не разговаривал.

Никакие лагерные события не могли ни встряхнуть его, ни расшевелить. И если раньше он всегда вставал на сторону слабого, обижаемого, то сейчас демонстративно отворачивался в сторону… Однажды буквально на его глазах пырнули парня ножом, и Савелий, зная, что тот совершенно невиновен, более того, беззащитен перед нападавшими, даже пальцем не шевельнул. Это безразличие к злу, совершаемому на его глазах, полная апатия ко всему, что его не касалось лично, было страшнее всего.

Холода постепенно отступили. Яркое весеннее солнце настолько сильно пригрело землю, что она моментально откликнулась на это тепло: то здесь, то там пробивались ярко-зеленые расточки травы, а на единственном дереве, неизвестно как сохраненном, а может, и посаженном какой-то заботливой рукой посреди рабочей зоны, поселилось несколько грачей. Они были настолько шумливы, что невольно привлекали всеобщее внимание. При первой же возможности, во время перекура или обеда, зеки рассаживались вокруг дерева на специально сооруженные скамейки. Сидели тихие, задумчивые, с какой-то необъяснимой тоской вслушиваясь в стрекот посланцев того мира, которого они лишились на разные сроки…

Савелий не любил эти посиделки… Для него весна в неволе была первой, и он старался избегать всего, что хоть немного напоминало о другом, вольном мире, начинавшемся за колючим забором.

Савелий с удивлением открывал для себя, что, находясь на свободе, человек совершенно не обращает внимания на цветы, магазины, транспорт, не ценит такую возможность, как пойти куда глаза глядят…

Савелий понял, что самое ужасное при наказании лишением свободы — ощущение безысходности, ощущение того, что ты — ненужная песчинка в человеческом море: выдернули тебя из массы, и ничего там не изменилось, все идет своим чередом, словно тебя там и не было… Лишний, никому не нужный — это преследует в заключении повсюду: в жилой зоне и на работе, в столовой и на улице, везде. Если кто-то вдруг забудет об этом, то ему моментально напомнят: «Знай свое стойло и не пырхайся!»

Первые дни пребывания в зоне Савелия более всего угнетала бирка, пришитая на груди, с указанием фамилии, отряда, бригады. Эта бирка жгла ему грудь, хотелось сорвать ее! Она, словно ошейник у собаки, держала человека сильнее, чем цепь… И, конечно, законы! Нет, не те законы, написанные в правилах содержания осужденных в тюрьмах и лагерях, а свои, зековские, неписаные — законы! Эти законы исполнялись гораздо более неукоснительно, чем официальные, государственные, ибо их невыполнение каралось моментально, на месте, как говорится, без всякого следствия и суда. Каждому сидящему за колючей проволокой нужно было постоянно следить за своими словами, мыслями и особенно действиями. Случайно сказанное слово могло привести к печальным последствиям. Никакие обиды или промахи не прощались: обида, оставленная без внимания, без «разбора», признавалась трусостью, а труса мог задеть, обидеть всякий. Не участвуешь в травле, слабого, значит, рано или поздно начнут травить и тебя. А самое гнусное, что в травле принимал участие и тот, кого ты пытался пощадить или защитить своим невмешательством…