Виктор Доценко - Команда Бешеного

Со всех сторон доносилось улюлюканье сокамерников, которые вовсю подбадривали этот клубок тел, охваченных животной страстью.

Первым завершил свою работу фиксатый: выпустив горячую струю в рот Машке, он вытащил обмякший член, обтер его о лицо бедолаги, потом ни с того ни с сего хряснул «петуха» кулаком в нос. Брызнула кровь, и одна капля попала фиксатому на брюки. Это еще больше разъярило его, и он начал дубасить парня по голове, по хребту, приговаривая:

— Сколько раз говорил тебе, сучка, не корябай зубами!

Парень извивался и всхлипывал от ударов, но Марго продолжал качать в его заднице своим инструментом, пока не кончил. Затем с громким криком не повалился на него, увлекая за собой и того, кто трудился над его собственным задом. А тот как раз тоже намеревался кончить, но ему не хватило нескольких секунд. Завалившись на Марго, он ускорил темп и, наконец, удовлетворился. Казалось, он должен был остаться довольным, но тоже с остервенением стал избивать Марго.

— Петух ебаный, что ты дергаешься, когда тебя трахают! Убью, падаль!

Марго верещал от его ударов, но ни слова не высказывал против, понимая, что этим только навредит себе. Получив сильный удар в живот, он коротко ойкнул и без памяти завалился в проходе. Его обидчик подошел к нему, пнул еще пару раз и медленно пошел на свое место.

Взобравшись на второй ярус, он растолкал впритирку лежащих соседей, освобождая для себя место.

— Хватит дрыхнуть! Поспали пару часов, дайте и другим отдохнуть, тем более после трудов праведных. — Он ехидно хмыкнул. — Нужно же силы восстановить!

— Ты не очень-то толкайся, — заметил один из соседей. — Мог бы и по-человечески попросить!

Этот парень с темным ершиком волос, сбоку которого взметнулась седая прядь, появился в камере не очень давно, дней пятнадцать назад. Он был угрюм, молчалив, ни во что не вмешивался, если его лично это не касалось. И когда кто-то полез с расспросами, он ответил столь дерзко, что сокамерник стушевался и отошел в сторону. Однако это не понравилось комуто из приближенных к «блатным». Он подошел к новичку и попробовал «наехать» на него, но Седой, как сразу же окрестили парня, парой ударов сбил его с ног. Это было проделано столь искусно, что во второй раз бросаться на новенького он не захотел и побитый побежал искать защиты у своих покровителей. Но «Хозяин» камеры неожиданно сухо бросил ему:

— Сам виноват — нечего с расспросами приставать. Не хочет человек о себе рассказывать — его дело!.. Вали отсюда, дай покой людям! — Он повернулся к своим приятелям и начал им что-то рассказывать.

Через некоторое время к Седому подошел один из «блатных», осторожно подергал его за штанину и, когда тот приподнялся, сказал:

— Послушай, Седой, Хозяин просит подойти к нему. — В его голосе не было хамства или приказных ноток, скорее некоторое подобострастие. Седой согласно кивнул, сунул ноги в изрядно истоптанные ботинки и медленно подошел к «шконке» слева от окна.

— Присаживайся, земляк! — дружелюбно кивнул Хозяин, освобождая место с краю.

— Благодарю! — спокойно ответил тот и присел. — Чем обязан?

— Как тебя звать-величать, или и это тайна? — Бондарь. — За что «залетел»?

— Это обязательно? — нахмурился Бондарь. — Мне — обязательно! — спокойно отозвался Хозяин.

— Восемьдесят восьмая, часть вторая, — ответил Бондарь, и было видно, что сказал он это не от испуга, а просто для того, чтобы его скорее оставили в покое.

— Восемьдесят восьмая? — с удивлением покачал Хозяин головой. — Я уж грешным делом думал, что эту валютную статью отменили… Могу представить себе, сколько же зелени прилипло к твоим рукам, если решились припаять тебе восемьдесят восьмую! — Он присвистнул. — Давно в Бутырке? — Две недели.

— Вот как, а я думал, что ты месяцы здесь торчишь, — кивнул Хозяин на одежду и ботинки Бондаря.

— Свои я одному корешу на этап подарил, — пояснил Бондарь. — А сам же как?

— А я думаю, что здесь долго не задержусь. — Неужто рвануть собрался? — снова удивился Хозяин.

— Как получится, — уклончиво ответил Бондарь. — Бывай! — Он вдруг встал и, не говоря более ни слова, спокойно направился на свое место. Один из приближенных дернулся к нему, чтобы «научить хорошим манерам», но перехватил взгляд Хозяина и остался на месте.

Вечером камеру проверяли пофамильно. Когда его назвали: «Бондарь», он отозвался не так, как все остальные: имя, отчество, статья, а назвал только статью. Как ни странно, контролер, или, как его прозвали арестанты, «вертухай», не сделал ему замечания и продолжил проверку. Когда дверь за ним закрылась, «Хозяин» камеры сам подошел к Бондарю, залез к нему на второй ярус и прилег на мгновенно освободившееся рядом место:

— А я ведь слышал о тебе, — тихо начал он. — Ты с Лешей-Шкафом работал. Я даже знаю, что ты не Бондарь, а…

— А вот это не надо! — с неприкрытой злостью оборвал его Бондарь.

— Так бы и сказал сразу, что сухаришься! — примирительно сказал тот и похлопал дружески по плечу. — Хочешь, сделаю место внизу?

— Нет! — ответил Бондарь и быстро кинул взгляд по сторонам, словно боясь, что их подслушивают.

— И это понятно, — кивнул Хозяин. — Ты вот что… если помощь нужна будет, цынкани! Как?

— О'кей! — подмигнул Бондарь и снова хмуро уставился взглядом в никуда.

А его собеседник спустился вниз и вернулся на свое место. Когда до всех дошло, что сам «хозяин» камеры поднимался к новенькому и ничего ему не сделал, его оставили в покое. И сейчас, когда он огрызнулся на разгоряченного парня, тот промолчал и не стал связываться с ним.

На самом деле все было гораздо проще, чем выглядело со стороны: Бондарь действительно некоторое время, до того, как был «подставлен» с валютой, работал на людей Мабуту. Существуют неписаные тюремные законы, когда преступники из разных группировок забывают о разборках на воле и стараются помогать друг другу.

Биография Бондаря вмещалась на одном листочке. Вырос в неполной семье, воспитывала мать, отца никогда не видел, учился довольно посредственно. А мать ни в чем старалась ему не отказывать. Она иногда погуливала, но никогда не позволяла себе приводить кого-либо в дом, и не было ни одного случая, чтобы она не ночевала с сыном.

Когда Коломейцеву Георгию Викторовичу, которого сверстники называли Жорой, пришло время идти в армию, он попал в воздушно-десантные войска. Он был высокого роста, ничем не болел, правда, спортом до призыва занимался в пределах школьной программы и особой мускулатурой не отличался, но, как говорится, были бы кости, а мясо нарастет. Это выражение вполне подходило к нему. Довольно быстро он окреп, раздался в плечах, накачал бицепсы и уверенно чувствовал себя в рукопашных схватках. Будь он честолюбив, мог бы далеко пойти, но… Здесь действует своеобразный закон природы: если она кого-то одарила в одном, то в другом, как правило, недодала. Так получилось и с Жорой. Симпатичный, высокий, сильный и выносливый, явный тип Победителя, он был абсолютно флегматичным человеком, испытывавшим полную апатию ко всему. Он безропотно и честно выполнял возложенные на него задачи, но от «сих и до сих». Никогда и ни в чем не проявлял инициативы. Не дай Бог, командир недоскажет ему до конца задание, понадеявшись на сообразительность, — Жора выполнит его до того момента, до которого ему было рассказано, и не более.