Лев Пучков - Привычка убивать

— А что я? — Василий хитро прищурился. — Мы с тобой две недели живем вместе, а за это время я от тебя, кроме «ну», «ага» и матюгов, ничего не слыхал. А сегодня — вишь ты! — разнесло его. Девку-Русь он раздевать собрался! Ха!

— Тормоз ты, Василий, — безнадежно махнув рукой, резюмировал Соловей и неожиданно, безо всякого перехода, предложил:

— А может, тебя по еблищу пару раз треснуть? Помнится, ты три дня добрый был да понятливый после того, как Пес тебе в репу заехал. Давай тресну, а? — И с готовностью привстал из-за стола, красноречиво положив карабин на столешницу и обтерев руки об штаны.

— Видали мы таких трескунов! — Василий, сохраняя на жидкобородой личине язвительную ухмылку, на всякий случай подался назад и укоризненно добавил:

— Шутки у тебя, Иван, того… с придурью. Ты чисти давай, чисти! Тоже мне, помощник хренов…

— А это не шутки, — тихо уведомил Соловей, бочком огибая стол и приближаясь к хозяину усадьбы с явно враждебными намерениями — мосластые кулачищи разминает, дурак здоровый, похрустывает костяшками да неотрывно смотрит внезапно округлившимися глазами. Можно сказать — кровожадно смотрит! Оманьячел, короче, от безделья. Внезапный припадок.

— Давно пора тебя в стойло поставить, сволочь бородатая. Нет, не поставить — положить. Ты всех уже достал своими приколами. Ты что же это сделал, а? Ты такое светлое чувство испоганил, такое чувство…

— Да ты че, Вань?! — От столь неожиданного поворота событий вредный егерь мгновенно утратил насмешливость и в непритворной тревоге метнулся взглядом по сторонам. Ай, какая незадача! Оружие разобрано, бежать поздно, позвать на помощь некого, а в личном зачете у тщедушного егеря против крепкоплечего ветерана малых войн шансы столь мизерные, что плакать хочется. — Да я… Шутил же я! Обидеть не хотел! Вань — я же по-доброму…

— А стихи… Стихи нормальные? — Соловей на миг остановился и задумчиво постукал кулаком по столу — А? Если по большому счету, без приколов?

— Да господи, боже ж ты мой! — со смятением во взоре егерь сложил ладошки перед собой — как на молитве, и вдохновенно крикнул:

— Обалденные стихи! Просто обалденные! — Пушкин это… того… Отдыхает, короче, Пушкин! Куда там, в задницу! Обалденные стихи!

— Ну ладно, раз так. По еблищу, значит, пока не надо, — примирительно буркнул Соловей, возвращаясь на место и, опять же, без перехода уточнил:

— Сколько, говоришь, до этой твоей Кабаньей пади?

— Так это… Ну, восемьдесят пять километров, — осторожно выдохнул егерь, с опаской наблюдая за своим визави. — Если на этой вашей бандитской тачке поедем, за полтора часа доберемся… Слышь, Вань, — а может, тебе не надо ехать? Мы бы и с Саньком управились… А? А то я этому Ефиму не доверяю что-то… Какой-то он легкомысленный… Может, не надо?

— Надо, Вася, надо, — вполне озорно подмигнул Соловей, перестав тупо смотреть перед собой в одну точку. — Два часа назад ты имел другое мнение насчет Ефима. Испужался?! А ты не бойся — у меня с психикой все в норме. Это я так пошутил. На крепость тебя проверил. Ты шутишь, и я шутю — оба мы шутники, блин… Ты лучше расскажи, как ты на кабана собираешься охотиться. Методику, так сказать. Если я не ошибаюсь, его кто-то должен гнать на засаду. Загонять, так сказать. Нас трое. А ты хочешь взять двух кабанов. Ну и как мы будем?

— Пошутил? — усомнился Василий, с недоверием глядя на молодого ветерана. — Ну и шутки у тебя, Иван. Гхм-кхм… А насчет кабана — это просто. Не, гнать никто не будет. Этот метод мне не нравится. А мы сделаем так…

И Василий принялся с увлечением излагать Соловью свою передовую методику индивидуального кабанобойства. Извините, уважаемый читатель, но я вас в детали посвящать не стану: егерь запретил. Уперся, сволочь волосатая, и все тут — секрет, говорит. Ну и черт с ним, перебьемся. А пока он тут живописует технологические тонкости, пойдем посмотрим, как поживают остальные обитатели егерской усадьбы, и вообще — что творится вокруг да около.

Вокруг все нормально: усадьба располагается в живописном сосновом бору, в заповедной зоне Белогорского охотничьего хозяйства. «Желтизна пророчит стужу…» — это не более чем игра воображения. Толстый ковер из пожухлых сосновых игл скорее бурый, нежели желтый, его наличие не приурочено к демисезонью — тут, в бору, всегда так. В любое время года, кроме снежной зимы, бор однообразен: сверху зелень, у подножия могучих деревьев — толстый ковер. Это однообразие создает иллюзию надежности и умиротворения, заставляет на некоторое время забыть о всех треволнениях насквозь пропахшего асфальтом и бензином города, который не так уж и далеко — в каких-то сорока километрах.

Вторая половина сентября, «погодень», как изволит выражаться сентиментальный Соловей, вполне располагает: тепло, солнышко светит ласково, белесые кудряши по небу ползут. Прелесть!

В архитектурном плане усадьба ничем не примечательна: скромный жилой дом на три комнаты с кухонькой — скорее избушка, а не дом, да комплекс хозяйственных построек, как попало разбросанных на двадцати сотках. Забора нет — надобность отсутствует. В избушке, рассчитанной на двух-трех человек, тесновато для семерых, один из которых — лежачий больной, занимающий целую комнату, двое — молодая семейная пара, настоятельно требующая ночной изоляции от остальных для производства мероприятий эротосодержащего характера, а еще один — реактивный трехлетний малец, готовый двадцать четыре часа в сутки скакать на голове и орать благим матом от избытка чувств. Пока не наступили холода, житие сие терпимо. Тепло, можно целый день бродить по усадьбе и окрестностям, собираясь под крышу лишь к вечеру. Но слякотная непогодь не за горами. Если в ближайшее время ничего не изменится, невольным гостям усадьбы придется туговато. Егерь Василий — волк-одиночка, выраженный эгоист и вообще, с точки зрения нормального индивида, — врожденный нравственный урод. Прожив полвека, егерь не удосужился обзавестись семьей и прекрасно себя чувствует, когда в его усадьбу никто не захаживает по месяцу и более. Гостей терпит только лишь из уважения к благодетелю: Григорию Васильевичу Толхаеву, который в свое время не дал умереть заповеднику, поднял его на личные средства и с тех пор не оставляет вниманием брошенное всеми на произвол судьбы лесное хозяйство, не без оснований полагая, что без его участия все тут захиреет и самоликвидируется.

Так вот: гостей-то, конечно, егерь терпит, но за две недели совместного проживания, как справедливо выразился Соловей, всех достал своим скверным характером. Сцена за столом для чистки оружия — вовсе не спонтанный взбрык надломленной психики Соловья; несмотря на длительную военную карьеру, Иван умудрился сохранить железные нервы и отменную психоэмоциональную устойчивость. Это скорее педагогический практикум: нужно было поставить вредоносного волосатика на место. Поставили. Теперь дня три будет хорошим — практика так показывает.