Виктор Доценко - Близнец Бешеного

— «Сборку» он пропустит, а камеру определим после «стакана», — пояснил майор. — Пусть посидит там пару дней…

— Вы хотели сказать, пару часов? — озадаченно предположил Никитич…

«Стаканом» прозвали камеру, которая была настолько узенькой, что в ней можно было только стоять. Конечно, при желании можно было попытаться и присесть, но в таком случае колени упирались в железную дверь, а спина — в заднюю стенку камеры, специально залитую бетоном так, что из неё торчали острые наплывы бетона высокого качества.

Обычно такие камеры используются только в двух случаях: во-первых, для того чтобы развести зэков, которые не должны пересекаться со своими подельниками, когда их одновременно ведут по коридорам СИЗО. Во-вторых, туда помещают арестованного, когда его ведут на встречу с каким-нибудь сотрудником или с адвокатом, прокурором, а кто-то из вызывающих запаздывает на встречу.

Как правило, нахождение в подобной камере не должно превышать двух часов. Но кто из тюремщиков считается с инструкциями?..

Именно поэтому-то и удивился старый прапорщик, когда услышал, на какой срок он должен посадить в «стакан» новенького: хотя бы и для острастки. Он был уверен, что старший Кум оговорился.

И старший прапорщик решил уточнить:

— Вы хотели сказать на пару часов?

— Никитич, мне кажется, ты никогда не страдал глухотой, — недовольно заметил Баринов. — Может, тебе на пенсию, как говорится, на заслуженный отдых, пора?

— Господи, напугал! Да хоть с завтрашнего дня! — обидчиво воскликнул Филипп Никитович.

— Шучу я, шучу! — тут же примирительно воскликнул старший Кум.

Филипп Никитович Суходеев проработал в этой тюрьме едва ли не с самого дня её основания и не раз был отмечен начальством, как лучший работник СИЗО, потому майор, относясь к нему с должным уважением, и решил снизойти до объяснений:

— Новенький хочет «закосить под дурака», вот я и решил помочь ему, — старший Кум подмигнул.

— Мне кажется, хватило бы и шести часов, — недоверчиво протянул Никитич, оценивающе осмотрев с ног до головы вновь прибывшего. — Вряд ли паренёк выдержит…

— Выдержит! — заверил майор и почему-то добавил: — Мал, да гавнист!

Этот диалог вёлся так, словно рядом не находился тот, о ком шла речь. Сразу становилось понятным, что бедолага, попавший сюда в качестве подследственного, не имеет никаких прав: его даже и за человека-то не считают.

Но Серафиму было все равно: отключившись от внешнего мира, он все слушал и в то же время ничего не слышал. Все происходящее к нему словно бы и не относилось. За всем он наблюдал как бы со стороны, подчиняясь даже не голосовым командам, а либо своим импульсным приказам, либо реагируя на физическое прикосновение сопровождающего.

Старший прапорщик, вкупе с другими новенькими, отвёл Серафима на так называемые профилактические «процедуры», положенные по инструкции в отношении вновь прибывших арестованных в следственный изолятор.

Первым делом новеньких завели в небольшое помещение, где их ожидал шмон. Сначала каждого спросили о наличии запрещённых предметов, то есть те, которые нельзя было иметь сидельцу: наркотики, колюще-режущие предметы, деньги, золотые изделия. Серафим всегда знал о том, сколько у него в наличие денег. Он хорошо помнил об их наличии и в этот день: когда утром он выходил на работу, было пять рублей шестьдесят копеек, но после обеда в заводской столовой осталось четыре рубля восемьдесят девять копеек.

Когда прапорщик спросил его о наличии денег, он вслух обозначил сумму и полез в карман, чтобы представить деньги. И неожиданно, кроме вышеназванной суммы, Серафим обнаружил ещё пять рублей. Удивился, но тут же вспомнил о хозяйке злополучного телевизора: всё-таки сунула в карман.

Позднее Серафим с благодарностью вспомнил её добрый жест. Дело в том, что изъятые у арестованных деньги, золотые украшение, часы и тому подобное, принимались под опись: вещи прилагались к делу, а деньги зачислялись на личный счёт, которым арестованный мог пользоваться. То есть покупать по безналичному расчёту продукты, предметы первой необходимости и сигареты. В то время содержащиеся в тюрьмах подследственные могли отовариваться на десять рублей в месяц. А так как прислать денег на его имя было некому, то эти девять рублей восемьдесят девять копеек оказались как нельзя кстати.

После шмона их завели в другое помещение, где всех должны были подстричь наголо. За парикмахера работал один из осуждённых с малым сроком, оставленных для отбывания наказания на хозяйственных работах в следственном изоляторе.

Чтобы максимально уменьшить нежелательный контакт осуждённого с подследственными, старший прапорщик внимательно наблюдал за стрижкой и моментально обрывал всякие попытки новеньких поговорить с парикмахером.

Серафим попытался возразить против того, что с его головы хотят снять волосы.

— Наголо стригут только осуждённых, а я "пока не осуждённый! — обратился он к старшему прапорщику.

— Ещё осудят, — безразлично ответил тот.

— Но я же ни в чём не виноват: меня подставили! — Серафим попытался обратиться к логике.

— Я здесь более четверти века работаю, — со вздохом произнёс Филипп Никитович и усмехнулся. — И знаешь, не разу не слышал, чтобы кто-то из прибывших сюда арестованных признался, что виноват, поверь, сынок, если ты попал сюда, то свой срок ты обязательно получишь.

— Даже если на тебе нет никакой вины? — растерянно спросил Серафим.

— Был бы человек — статья найдётся… — философски заметил старый контролёр и добавил: — На то она и власть: может миловать, почести давать, а может не только свободы лишить, но и жизни… Так-то, сынок!..

Взглянув на себя в зеркало, Серафим криво поморщился: на него смотрел почти незнакомый человек.

Когда всех налысо подстригли, старый прапорщик приказал:

— Всем раздеться догола!

После выполнения подследственными данной команды к ним вышла женщина лет сорока в белом халате. Многие стыдливо прикрыли руками свои достоинства.

— Ты посмотри на них, Никитич: стесняются! — грубо усмехнулась она: её голос с огромным трудом можно было назвать женским — низкий, грудной, словно разговаривал пропойца. — Грабить и убивать не стесняются, а женщины, которой до тошноты надоело смотреть на эти письки, стесняются! Да у вас, небось, и смотреть-то не на что! — ядовито проговорила докторша и грубо приказала: — А ну, быстро всем построиться у стенки! Лицом ко мне! Руки по бокам!

Подойдя к каждому, она командовала:

— Открыть рот! — быстро осматривала. — Венерические заболевание есть? На что жалуетесь? — спрашивала она.

Как правило, докторша даже не слушала ответы на свои вопросы, задавая их автоматически, скорее для проформы, чем для получения информации.