Виктор Доценко - Близнец Бешеного

И дело не только в том, что в сто девятой камере сидели два скорешившихся убийцы. Одному недавно исполнилось двадцать два года, другому — двадцать четыре. За многочисленные преступления которых, а среди них и имелись и убийства детей, их ожидала смертная казнь.

Эти двое, Сыромятин Павел и Тараньков Федор, метко прозванные самими зэками «Братьями на крови», не цеплялись за жизнь, вели себя дерзко и в первой же камере, где они сидели, успели ногами забить одного бедолагу до смерти лишь за то, что тот в чём-то им возразил.

Создавалось впечатление, что они делали все, чтобы не попасть в колонию: убийство детей не прощалось даже среди самых отпетых преступников.

Но кроме этих двух убийц, в сто девятой находились ещё четверо подследственных.

Один, тридцати пяти лет от роду: Гудильников Валентин, по кличке «Гудок», обвинялся в бандитизме, и ему с подельниками тоже вменялись эпизоды, связанные с убийством малолетних детей: так они избавлялись от ненужных свидетелей.

Более трех лет назад Гудильников вместе с отчимом организовал банду, и они грабили не только простых людей, но и магазины, сберкассы. Как-то, не поделив власть с подельниками, Гудильников убил отчима и сам встал во главе банды. При нём преступления становились всё более жестокими и кровавыми: убивали даже малолетних детей и стариков.

У Гудильникова была любовница, которая занималась сбытом краденого. И у неё имелось четверо детей, среди которых четырнадцатилетняя дочка. Как-то, изрядно поднабравшись, Гудильников встал среди ночи, сходил в туалет, а когда возвращался, наткнулся на девочку, проснувшуюся от того, что ей захотелось попить воды.

Он проводил девочку на кухню, напоил её, после чего затащил в ванную комнату и там изнасиловал в извращённой форме. Наутро, когда Гудильников спал мёртвым сном, дочка и рассказала обо всём случившемся матери. И женщина, взбесившаяся от вероломства любовника, вызвала милицию и написала на него заявление…

В сто девятой сидели ещё двое, которым едва исполнилось по двадцати лет: Гасантулеев Аликбек и Датаев Айсым. Они обвинялись в терроризме. Захватив пятнадцать заложников в детской балетной школе, эти наркоманы трое суток удерживали их, требуя миллион рублей мелкими купюрами и наркотики. При этом, получив наркотики, насиловали девочек и издевались над мальчиками. И когда школа штурмом была захвачена, среди заложников были обнаружено три девичьих трупа. Не выдержав чудовищных истязаний и невыносимых пыток наркоманов, девочки скончались.

Наконец, четвёртый сиделец: Рычков Анатолий, сорока одного года, обвинялся в изнасиловании и убийстве собственной жены — её тело обнаружили соседи под окнами собственной квартиры: то ли выбросилась, то ли, после того, как изнасиловал, её выбросил с пятого этажа муж. На её теле судмедэкспертизой были обнаружены многочисленные порезы, разорванная промежность и механические повреждения прямой кишки. Видимо, потеряв рассудок или выведенный из себя, Рычков, схватив, что попалось под руку, в данному случае, швабру, и принялся тыкать её черенком в задний проход супруги.

Всех этих обитателей сто девятой камеры объединяло то, что каждого из них на зоне не ожидало ничего хорошего. Понимая это, они и вели себя соответственно.

Именно поэтому старший прапорщик попытался возражать против того, чтобы новенького парня, хотя и обвиняемого в грабеже, но ни разу не привлекавшегося к судебным преследованиям, подселили к этим убийцам и насильникам.

Первым делом прапорщик провёл Серафима через вещевой склад, где он получил матрац, матрасовку вместо простыни, подушку на вате, байковое одеяло, алюминиевые кружку и ложку с обломанным черенком, чтобы из неё не было возможности сделать заточку. После чего повёл его в сто девятую камеру, расположенную на втором этаже.

— Не знаю, слышишь ты меня, паря, аль нет, но я всё-таки скажу, — тихо проговорил Никитич по дороге. — В камере, куда тебя определил старший Кум, сидят одни отморозки, каждому из которых светит «вышка». Им терять нечего: двое из них, «Братья на крови», уже здесь, в тюрьме, ни за что ни про что, замордовали одного мужика до смерти, да и другие, поверь, не лучше, — прапорщик презрительно сплюнул. — Так что ты будь поосторожнее… — он взглянул на сопровождаемого, пытаясь понять: дошли его слова до него или нет.

Лицо Серафима ничего не выражало, и Никитич снова подумал, что тот либо ничего не слышит, либо не хочет ничего слышать.

— Ну, как знаешь, — с огорчением пожал плечами старый контролёр.

И неожиданно Филиппу Никитовичу показалось, что до его ушей донеслась странная фраза:

— Спасибо, отец! Всё будет хорошо… — и тут же услышал добавление, — …кончится плохо!

Прапорщик снова взглянул на своего подопечного, но его лицо оставалось таким же безразличным, как и ранее.

— Ничего не понимаю, — с удивлением прошептал старший прапорщик. — Ты что, говорить можешь, не раскрывая рта?

Серафим, не глядя на него, чуть заметно улыбнулся, точнее сказать, не улыбнулся, в привычном понимании этого действа, а чуть дёрнулись уголки его губ…

И вновь старый Никитич пришёл к мысли, что в этом пареньке есть нечто такое, что заставляет любого относиться к нему если не с уважением, то с опаской. А ещё Никитич почувствовал некое успокоение на его счёт: за этого паренька можно не беспокоиться — с ним всё будет в порядке…

Серафим помнит до самых мельчайших подробностей своё появление в «нехорошей» сто девятой камере, о которой предупреждал старый Никитич. Казалось, что это было только вчера…

Произошло это в тот самый момент, когда старший прапорщик Суходеев, прежде чем открыть дверь плохой камеры, с огорчением произнёс:

— Вот и пришли, сынок, — после чего шёпотом напутствовал: — Ещё раз напоминаю, будь осторожнее: в этой камере собрались законченные подонки, которых и людьми-то назвать нельзя… Одни насильники и убийцы: им терять нечего… — он скрежетнул ржавым замком и открыл камеру.

Серафим переступил порог, и дверь за ним тут же закрылась на ключ.

В небольшой камере, слева и справа, расположились двухъярусные железные шконки, расположенные по две внизу и по две вверху.

Посередине камеры стоял «общак» — стол, сваренный из железного уголка, с поверхностью из толстых широких досок, скреплённых на углах стальными пластинами, чтобы ими невозможно было воспользоваться.

При входе справа, за невысокой кирпичной стенкой, возвышался туалет, прозванный сидельцами «дальняком», слева, над раковиной, кран с холодной воды для умывания. Над ним, прямо в стене, была укреплена небольшая полочка из фанеры, для туалетных принадлежностей.