Олег Маркеев - Угроза вторжения

А организовал Гаврилов. За день выправил загранпаспорта, купил билеты и забронировал номер в маленьком пансионате. Журавлев, как старый опер, сообразил, что в ход пустили накатанный маршрут и пансионат, очевидно, через третьи руки давно откуплен Службой Подседерцева. Гарантии безопасности, таким образом, распространялись и на семью.

Он не знал, что тем же рейсом вылетел человек, предъявивший на контроле паспорт на имя Журавлева Кирилла Алексеевича. Внешне, возрастом, расплывшейся фигурой и одутловатым лицом он напоминал Журавлева. Полного сходства и не требовалось, детального опознания никто проводить не станет. С этого дня бывший подполковник КГБ Журавлев официально числился убывшим с семьей в Грецию. Гарантии безопасности в первую очередь ищут хозяева операций.

Из Шереметьева Журавлев домой уже не вернулся. Два дня просидел на конспиративной квартире, работал с документами. В среду утром он выехал в Заволжск.

Они дошли до края плеса и повернули назад. Дальше идти было некуда. Остров — кругом вода.

У пролома в монастырской стене зарябили разноцветные халатики — женское отделение вывели на прогулку. Вывели — понятие относительное, просто выгнали на воздух из серых келий. Само местоположение больницы делало режим понятием абстрактным, а взаимоотношения персонала с больными уже давно уподобились отношениям правления развалившегося колхоза со своими спившимися от безысходности подопечными. За исключением редких попыток самоубийств, периодических отловов нарушителей режима (психи — они тоже люди, и мужики регулярно обнаруживались на женской половине), перебоев с хлебом, когда из-за большой волны не приходил катер, жизнь на острове шла тихо и незаметно.

Кротов постоял у самой кромки воды, потом повернулся и широко раскинул руки, при этом распахнулся видавший виды ватник:

— Вот и весь мой остров Святой Елены. Дальше идти некуда. Да и вперед особо не разбежишься.

— Почему не остров Эльба? — Журавлев достал из кармана плаща портсигар. На деньги, выплаченные Гавриловым, первым делом обновил гардероб. В этом широком плаще он напоминал американского фэбээровца, какими их показывают в боевиках. Вспомнил, как вытянулось лицо продавщицы, когда он вошел в дорогой бутик в своем засаленном на локтях костюме. И с каким садистским удовольствием он наблюдал за обалдевшей юной стервочкой, выписывающей чек на сумму, раз в сто превышающую ее зарплату. Тогда он впервые испытал новое качество власти — власти денег. До этого знал лишь сладкую силу краснокожего удостоверения, при виде которого на лицах появлялось пришибленное выражение, идущее от глубинного, чисто русского страха перед органами.

— Ха-ха-ха! Кирилл Алексеевич, верные люди говорили мне, что вы числились лучшим вербовщиком по Москве И области. Вижу, не врали. Молодец, каков подход! — Он широко улыбнулся, и Журавлев отметил, что зубы у Крота здоровые, один к одному. Стало быть, действительно сумел поставить себя на особое положение. Сохранить зубы в таком состоянии на больничном пайке и без регулярного визита к дантисту было невозможно. Кроме этого, но это лишь косвенный признак, психическая болезнь Крота — липа. У шизофреников (Журавлев всегда интересовался смежными с его ремеслом науками и специализированные журналы читал регулярно), как правило, отвратительное состояние зубов.

— Так может, переименуем в Эльбу? — У Журавлева было золотое правило: начал вербовку, гни свое до конца.

Кротов поднял камешек, бросил, резко закрутив. Там, где камень рикошетил от черной воды, медленно расплывались круги.

— Семь, — сосчитал их Кротов. — Счастливое число. Журавлев отметил, какие энергичные и резкие движения у Кротова, и не скажешь, что перевалило на шестой десяток. Он по оперативным данным и из личного общения знал, что Крот всегда был подчеркнуто тщателен в одежде, костюмы, аристократично неброские, заказывал у лучших портных. И то, что этот могущественный ранее человек стоит перед ним в старом ватнике, наполняло Журавлева, одетого по последней безумно дорогой моде, уверенностью и чувством морального превосходства. Без чего, это он знал отлично, вербовка обречена.

— Наполеон был идеалистом и еще не перегорел, поэтому и бежал с острова. На сто дней вернуться в Париж — это может вскружить голову мальчишке. — Кротов подставил лицо заходящему солнцу и закрыл глаза. — Мы же с вами — люди серьезные, самолюбие давно натешили и цену таким эскападам знаем. К тому же, зачем возвращаться, если твой маршал уже успел присягнуть новому королю?

— Маршал Ней выступил с войсками навстречу Наполеону, но отдал ему свою шпагу, разве нет?

— Ай! — отмахнулся Кротов. — Предательство предателя. Это по части нашего главврача. Он считает, что предательство — форма шизофрении.

— Вполне возможно. А что бы вы сделали с Неем?

— Если бы я хотел вернуться… — Кротов запахнул синюю больничную телогрейку и отвернулся. — Не куражу ради, а действительно вернуться и переиграть игру… Я бы расстрелял мерзавца Нея перед строем. Может быть, еще с десяток пришедших с ним офицеров. И все бы сразу поняли, что вернулся Хозяин. Дал бы пару сражений и усадил бы королей за стол переговоров, не дожидаясь Ватерлоо.

«Прячет глаза, леший! Не забыл и не простил, как я и надеялся. Теперь пусть побередит себя изнутри, а я подожду», — Журавлев бросил окурок в воду и тут же закурил новую сигарету.

Кротов присел на остов сгнившей от времени лодки, наполовину ушедшей в белый песок. Подставил лицо теплым лучам заходящего солнца. Если и было что в глазах, ушло, не оставив следа. Теперь в них было лишь мудрое одиночество старика, смотрящего на разлившуюся до горизонта реку.

— Вот что я вам скажу, Кирилл Алексеевич, — начал он тихим голосом. — Не ваш подход меня зацепил. Вернее, не совсем он. Вы, конечно, опер от бога, если невольно угадываете такие вещи. Дело было так. Пару лет назад я сатанел от тоски. Мерил этот берег шагами день за днем, в палату возвращался и падал от усталости. У зеков это гоном называется. Наверняка слышали. К такому подойти боятся, глотку зубами разорвать может. Ждут и вертухаи, и братва лагерная, пока перегорит человек, выжжет в себе прошлое. Из гона два пути — или в петлю, или в новую жизнь. А раз уж новый человек, к прошлой жизни все пути отрезаны. Так вот, забрел я в таком состоянии в столярку. Не скажу зачем — сами догадаетесь. А там приемник старенький включен. На полную громкость. Эдит Пиаф пела. И все у меня внутри оборвалось. Действительно же, как воробышек, а жизни, страсти к жизни в ней — на сто мужиков хватит. Заплакал я тогда. Третий раз в жизни. Первый — когда мать хоронил, второй — в Лефортовской тюрьме, когда узнал, что Маргарита с детьми попала в аварию. И тут — в третий. Как в себя пришел, не помню. Очнулся здесь, на лодке. Сижу и дышу, как в первый раз. Вот тогда я, Кирилл Алексеевич, знаете что подумал?