Олег Маркеев - Тотальная война

— Дед? Это я. Звоню из Берлина. — Он вспомнил, что первый вопрос в мобильной связи — «ты где?».

— Из какого бардака? — уточнил дед.

— Пивная. Черт ее знает, как называется. Слушай, дед, ты знал Курта Энке? Такой сухой пруссак, длинный, как жердь.

— Нет. Энке похож на Ельцина в дни «работы с документами». Рожа лоснится, и глазки блестят. — Изучая историю, дед выработал в себе стойкую антипатию к вождям и царям всех времен и народов. — Он рядом?

— Да.

Дед помолчал.

— Так, спроси, помнит ли он Панкрата.

Максимов обратился к Энке:

— Дед спрашивает, Панкрата не забыли?

Немец задумался, потом расплылся в широкой улыбке.

— Егеря из-под Малоярославца? Как его забудешь! — Он приложил палец к круглому шраму над левой бровью. — Дробь срикошетила. Чуть глаз мне не выбил, алкаш в ушанке.

Максимов вновь прижал к уху трубку.

— Дед? Малоярославец.

— Правильно. Мы там охотились в семьдесят втором. Передай ему трубку.

Максимов молча протянул телефон немцу.

— Здесь Энке! — солидно представился тот.

Слушал, что говорит ему дед, все шире расплываясь в улыбке. Вернул трубку Максимову

— Максим? Энке можно доверять. Это старый друг.

Дед надолго замолчал, не обращая внимания на валютный тариф связи. — Что еще сказать… Я никогда не сомневался в твоей способности совать голову туда, куда не лезет остальное. Но сегодня ты превзошел мои ожидания. Как только расхлебаешь эту кашу, звони в любое время.

Дед отключил связь.

Максимов спрятал телефон. Отодвинул свою кружку, к пиву едва успел притронуться. Всем видом показал, что готов слушать нового знакомого. Гарантий деда вполне хватило.

Энке поскреб жесткий седой бобрик, медвежьи глазки быстро обшарили задымленный зальчик.

— Вы прекрасно говорите по-русски, — начал за него Максимов.

— У меня было много друзей среди русских. С профессором Арсеньевым я познакомился во время его первой командировки, в сорок пятом. Потом поддерживали отношения через моего родственника — Пауля Энке. Он непосредственно работал с вашим дедом.

— Тот самый Энке? — спросил Максимов, не скрыв удивления. [38] Полковник «Штази», по личному заданию руководителя ГДР Эриха Хоннекера устанавливал пути движения и места укрытия культурных ценностей, вывезенных нацистами с оккупированных территорий. Отравлен цианистым калием во время работы в архиве.

— Да. — На миг на добродушное лицо немца набежала тень.

Максимов заметил, что парень у стойки вздрогнул, прижал руку к уху. Потом развернулся на табурете и послал тревожный взгляд Курту Энке.

Тот кивнул, разрешая подойти.

Парень протиснулся сквозь плотный ряд тел и склонился к уху Энке.

Немец махнул рукой. Парень отступил назад и растворился в толпе.

Энке тяжело засопел, полез в карман куртки за сигаретами. Закурил, добавляя свою порцию дыма к серому облаку, прилипшему к потолку. Глаза плотно закрыл. Если бы не толстые пальцы, нервно барабанящие по столу, можно было решить, что он задремал, разморенный выпитым. Постепенно ритм ударов замедлился. Пальцы замерли, вдруг выпрямились, и широкая ладонь, шлепнув, плотно припечаталась к столешнице.

Энке открыл глаза, ощупал взглядом Максимова.

— Пойдем, есть работа, — тихо обронил он.

Он встал. Ростом и габаритами он, действительно, напоминал Ельцина. Лицо вмиг потяжелело, и на нем появилась непроницаемая маска. Только зло поблескивали медвежьи глазки.

Максимов выждал полагающиеся по конспирации минуты и вышел следом.

Успел заметить лишь контур медведеобразной фигуры, враскачку удаляющейся вверх по переулку, как рядом за тормозил «фольксваген» со светящейся эмблемой такси на крыше. Пассажирская дверь распахнулась. Максимов заглянул внутрь. За рулем сидел тот самый спортивного вида парень. Ждал, не убирая руки с рычага коробки скоростей.

Максимов нырнул с салон. Не стал бдительно озираться по сторонам, в сумраке все равно не узнаешь, откуда за тобой следят, тем более только в кино «хвост» сразу же врубает фары и трогается следом.

Как выяснилось в первые же секунды, лавры Шумахера не давали покоя молодому водителю. Он рванул с места, как за Гран-при «Формулы-1», и стал выписывать кренделя по полупустым улочкам, отчаянно визжа покрышками, вписываясь в очередной поворот.

— Шеф, ты часом машину с самолетом не спутал? — поинтересовался Максимов, что есть силы цепляясь за ремешок над дверцей.

Двадцатилетний берлинец никак не отреагировал. Очевидно, знание русского у немцев убывает с катастрофической скоростью пропорционально возрасту, решил Максимов.

«Фольксваген» влетел на горбатую улочку, обошел едва тащившийся фургончик и прямо перед его бампером круто свернул в подворотню. Машину подбросило на выбоине. Попавшую под колеса лужу разметало по стенам. Водитель ударил по тормозам. В свете фар «фольксвагена» белым загорелся задний номер машины и красные огоньки отражателей.

Молодой немец указал на стоявшую впереди машину.

— Энке, — коротко бросил он.

Максимов и сам уже догадался, чего от него хотят и кто его ждет. В три прыжка оказался у черного «мерседеса», нырнул в предупредительно открытую дверь. Машина тут же рванула с места. Темным двором проехала на параллельную улицу, свернула налево. Следовавший сзади «фольксваген» ушел вправо.

— Неплохо, — оценил слаженность работы Максимов. Сидевший рядом Энке промолчал. Он где-то успел сменить дешевую курточку и простецкую кепочку на черный плащ. Изменился не только внешний облик. Не осталось и следа от добродушного толстяка. На заднем сиденье уютного салона сидел медведь, до срока выползший из берлоги. Угрюмое выражение, застывшее на лице, не предвещало ничего хорошего тем, кто посмел потревожить его покой.

Одного намека хватило Максимову, чтобы понять, что Энке — бывший высокопоставленный функционер «Штази». Судя по тому, как сноровисто работают его люди, было ясно, что на пенсии Энке от безделья не страдает.

Машина, плавно покачиваясь, неслась в ту часть города, что долгое время называлась Западным Берлином. Мимо промелькнули остатки контрольно-пропускного пункта «Чек-пойнт Чарли».

Энке, глядя в затылок водителю, начал говорить:

— Здраво рассуждая, я должен был бы послать русского резидента куда подальше. Считаю, что имею на это моральное право. Особенно, если вспомнить, что они сделали с Хоннекером. [39] Руководитель ГДР умер в эмиграции в Чили — единственной стране, согласившейся предоставить ему политическое убежище. На переговорах по объединению Германии Михаил Горбачев, ко всеобщему удивлению, отказался отдельным соглашением решить вопрос о гарантиях безопасности от возможных политических преследований для лидеров бывшей ГДР. Хоннекер был тайно вывезен в Москву, по некоторым данным — советскими военными вопреки воле Горбачева, но под нажимом международной общественности был вскоре выслан из страны. Но нужно кормить детишек, я же теперь работаю не за идею, а за деньги. — Он криво усмехнулся.