Александр Бушков - Бульдожья схватка

Он усадил Катю за стол, сел сам, механически кивая в ответ на приветствия, бормоча что-то оптимистическое, когда спрашивали о самочувствии. Особой неловкости или тревоги что-то не чувствовалось — с какого-то времени им владел озорной азарт. Не впервые в жизни приходилось лицедействовать, играть, притворяться — а сейчас тем более в совершенно безопасных, прямо-таки тепличных условиях. Единственная сложность, на которую можно невзначай напороться, это молчаливая жалость, мысли вроде: «Да, крепенько Пашке по мозгам вдарило, если он и это забыл…»

Перед шашлыками лениво развлекались богатыми салатиками — хотя короткое шантарское лето только начиналось, в них наличествовало все, что душе угодно. Хозяйка, моментально опознанная Петром по описанию Пашки, вдруг сделала капризную гримаску:

— Не думайте, Павел Иванович, что я забыла о ваших пристрастиях. Сейчас прибудет ваша «дракула». Самвел!

Усатый и брюхатый Самвел, почтительно ощерив великолепные зубы, поставил перед Петром небольшую сковородку. На ней в прозрачном растопленном масле чернели какие-то странные трубочки, вроде тоненьких сосисок. Попахивало вроде бы аппетитно, но это кушанье ни на что виденное прежде Петром не походило.

— Ваши пиявки, — с радушно-капризной миной прокомментировала хозяйка. — С пылу, с жару, час назад еще кровопийствовали…

— Правильно, э, — густым басом прогудел необъятный кавказский человек Самвел, ловко ставя рядом со сковородкой соусник. — Хорошее кушанье, для мужчин полезное, Николаевна…

И с достоинством удалился к шашлыкам. Петр, внутренне содрогнувшись, присмотрелся к жареным кровопийцам, не решаясь ткнуть в ближайшую вилкой. Соседи по столу поглядывали равнодушно — у парочки из них на тарелках красовалось то же самое и один уже жевал с видимым удовольствием.

Хозяйка подняла бровь:

— Павел Иванович, что вы так странно смотрите на ваше любимое яство? Честное слово, получилось ничуть не хуже, чем в прошлый раз…

«Предупреждать надо, — сердито подумал он, имея в виду, конечно же, Пашку. — Гурман, тоже мне». Собрав всю силу воли, опрокинул в рот рюмочку коньяку, осторожно насадил на вилку ближайшую пиявку, поднес ко рту и, мысленно охнув, откусил половину. К его облегчению, на вкус пиявка оказалась не столь уж и омерзительной, вполне приемлемой, желудок вовсе не проявлял желания вывернуться наизнанку. Прожевал остальное, прислушался к ощущениям — ну что же, хорошо пошла… Отважился сжевать вторую, а там и третью, с радостью констатировав, что соседи не обращают на него внимания, словно он мирно рубает пельмени в дешевой забегаловке. К тому же появилась еще одна опоздавшая парочка — мужчина лет пятидесяти с первой сединой на висках и ослепительная блондинка лет двадцати, державшаяся с уверенностью и непринужденностью законной супруги. Все дамы здесь, впрочем, были законными супругами — пикничок из разряда совершенно светских…

«Данил Петрович Черский, — машинально отметил Петр. — Насчет него тоже имеются прямые и недвусмысленные инструкции».

— Плохо ты что-то своих кровопийц наворачиваешь, — тихонько сказала Катя, покосившись не без лукавства. — Обычно за уши не оттащишь…

— Смакую, — ответил он, покорно нацеливаясь вилкой на следующую, чтобы не выходить из образа. Ну, могло быть хуже. Могли оказаться любимым Пашкиным лакомством какие-нибудь тухлые яйца по-китайски или собачатина по-корейски…

Уминая пиявок, он украдкой рассматривал субъектов, которых предстояло легонько обработать. Карсавин, отвечавший в области за природные ресурсы, оказался ровесником Петра, этаким местным изданием английского джентльмена — в строгой тропке, при золотых очках и жемчужине в галстучной булавке. Рыжов, из «Шантарского кредита», выглядел не в пример более плебейски — располневший мужик лет шестидесяти, компенсировавший обширнейшую лысину густыми запорожскими усами. Костюм на нем сидел, как на корове седло, сразу чувствовалось, что ему гораздо больше пришелся бы по вкусу и наряд попроще, и застолье без лишних затей, с водочкой и неразрезанными крупными огурцами. Зато его супружница, рыхлая бабища, на вид немногим младше супруга, но раза в два его габаритное, морщинами напоминавшая шарпея, изо всех сил старалась показать себя светской львицей: без умолку, перебивая всех, кого только удавалось, трещала о своей коллекции фарфора — конечно же, громадной, конечно же, невероятно антикварной. Банкир косился на супругу страдальчески, но прервать поток красноречия не осмеливался с выдержкой старого, законченного подкаблучника.

Потом подали шашлыки. Потом их ели. Потом пили чай с коньячком и коньячок без чая. Светскую, в общем-то, заурядную болтовню Петр воспринимал вполуха, ухитряясь время от времени встревать с уместными репликами-междометиями. Дожидался подходящего момента. Таковой настал, когда немного отяжелевшие гости стали разбредаться от стола. Петр подметил, что Карсавин с Рыжовым временами так и щупают его пытливыми взглядами. Юная блондинка Лара, громко посетовав на вялость и чурбаноподобность кавалеров, заставила вездесущего Сам вела включить магнитофон на веранде, утащила туда Катю, самого молодого из присутствующих мужиков и они там принялись беззаботно отплясывать втроем.

Не теряя времени, Петр подошел к Черскому, оказавшемуся в одиночестве на уголке стола, присел рядом на тяжеленный стул:

— Данила Петрович…

— Да? — равнодушно отозвался Черский.

— Вы так и не дали окончательного ответа по поводу проекта. В конце-то концов он не требует непременного присутствия вашего «Интеркрайта», но двери открыты для всех желающих… — и сделал выжидательную паузу.

Не шевелясь и не меняя позы, Черский лениво протянул:

— Дражайший мой Павел Иванович, вы помните старый анекдот на тему о том, что есть демократия?

— Ну… — на миг растерялся Петр.

— Правда не помните? Демократия — это когда человека посылают к, в, и на, а он волен идти куда захочет…

Поза, интонация, усмешка — все это, вместе взятое, неопровержимо свидетельствовало, что ни о каких шутках и речи нет. Открытое, прямое оскорбление. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять.

Петру кровь бросилась в лицо, но он сдержался, пожал плечами:

— Была бы честь предложена, а от убытка бог избавил…

— Была бы честь, была бы честь, была бы честь… — на манер известных гардемаринов негромко пропел Черский, ухмыляясь, все так же глядя в сторону с холодным презрением аристократа, в упор не замечавшего выскочку-нувориша.

Чтобы не нарываться далее на совершенно непонятные сложности, Петр снова пожал плечами, повернулся спиной и отошел. О такой реакции Пашка его не предупреждал. Похоже, пробежал меж ними целый табунок черных кошек…