Александр Бушков - Бульдожья схватка

И подумал про себя: «Если кинется, тут я ему и врежу. Вполне светски, без кровянки. Свидетелей нет, обойдется».

Черский, однако, не торопился лезть в драку. В глазах у пего явственно читалось недоумение. Полное впечатление, он не знал, что сказать в ответ. Закрепляя несомненный успех, Петр взял на полтона ниже:

— Данила Петрович, я вам могу нравиться, могу не нравиться… Дело хозяйское, я как-никак не дорожный чек «Чейз Манхэттен Бэнк». Но мы же не пацаны на танцульках, в самом-то деле… Я думаю, исчерпан конфликт?

— Н-ну… — растерянно пробормотал Черский. — Слушай, Савельев, а это точно ты?

Уже убедившись, что выиграл бой, Петр усмехнулся:

— А у тебя есть сомнения? Нет, не я. Марсианин, принявший облик Савельева. Не догадался?

Он видел, что Черский, растерянный непривычным стилем общения, ищет лишь достойный выход из ситуации. И не стал ему мешать — смотрел, чуть приподняв плечи, с простецкой улыбкой типа: «Ну, чего прицепился?»

Подействовало. Черский бормотнул что-то, неловко отвернулся и спустился с веранды. Не утерпев, хотел оглянуться на Петра, но вовремя справился с собой, преувеличенно деловито зашагал к теплице, откуда слышались громкие голоса бомонда. Петр смотрел ему вслед с усмешечкой. Что ж, первое явление господина Савельева на публике, такое впечатление, прошло успешно. И деловых партнеров Пашкиных привел к одному знаменателю, и ревнивца одернул, не прибегая к мордобою. Ставим себе пятерку за выдержку, хладнокровие и находчивость…

Из-за сопок, заслонявших горизонт с северной стороны, целеустремленно наползала серая облачная хмарь, первый ветерок колыхнул сосновые лапы. Со своего места — узенькой бетонной галерейки над обрывом — Петр видел сквозь просветы в кронах, как посуровела широкая Шантара, медленная, могучая. Вода была серой и словно бы морщинистой, проплыл ствол дерева с одиноким корявым суком. Темнело. От дома доносилась тихая музыка, но он не спешил возвращаться к поредевшей компании — на душе было уютно и покойно оттого, что все пока шло нормально.

Сзади коротко простучали каблучки по невысокой лесенке из гладких бетонных плит. Катя остановилась рядом, чуть озабоченно спросила:

— Все в порядке?

— Ага, — сказал он, не меняя позы.

— Нет, серьезно? Мне показалось, ты так смотрел, когда мы плясали с Румянцевым… Это же все понарошку…

— Ну слава богу, — сказал он. — А мне-то показалось, что всерьез. Уже собирался вопросить: молилась ли ты на ночь, Дездемона?

— Паша, ну честное слово…

Петр повернулся и посмотрел на нее внимательно. Кажется, до нее так и не дошло, что он всего лишь шутил, она смотрела с тревогой. Надо ли это понимать так, что Пашка по любому поводу закатывал классические сцены ревности?

— Успокойся, — сказал он насколько мог убедительнее. — Я ж шучу, глупая. Как там светское общество?

— Разъезжается помаленьку. Карсавин набрался, как губка, его там транспортируют соединенными усилиями, а Вера почему-то с ним сегодня не поехала… Вы с ним обо всем договорились? Вид у него какой-то странный…

— Да нет, все в порядке, — сказал Петр. — Стороны пришли к полному взаимопониманию… Как настроение?

— Нормально…

— А почему напряг в голосе?

— Ой, да никаких напрягов…

— Врешь, — сказал он убежденно.

— Паша, ну брось ты насчет Румянцева… Ты мне когда-нибудь поверишь, что я — верная жена?

«Точно, — мысленно вздохнул он. — Так себя можно вести, лишь опасаясь сцен ревности из-за каждого пустяка. Ну, у Пашки всегда было чуточку обострено чувство собственника, даже по отношению к мелким домашним безделушкам. Что уж тут говорить о красавице жене? Определенно держался, как мавр венецианский».

— Успокойся, верная жена, верю… — сказал он убедительно, слегка приобняв ее и осторожно притягивая к себе.

Они стояли рядом под разлапистой пихтой, каким-то чудом оказавшейся среди сосен, мягкие иголки задевали лицо, снизу, от откоса, сладкой волной накатывал запах цветущей черемухи — весь крутой обрыв, до самой воды, был залит кудрявой пеной раннего черемухового цвета, в полном соответствии со старинной сибирской народной приметой обещавшего своим буйством новые холода. Катя замерла, прижавшись к нему, а у него сердце было готово выскочить из груди, мячиком запрыгать по обрыву. Никогда такого прежде не было, даже в горячей юности. Это и значит — женщина твоей мечты… И продолжалось это неимоверно долго, словно время остановилось.

Катя слабо пошевелилась, налетевший с Шантары порыв ветра бросил ее русые волосы на лицо Петру, он ослеп, на ощупь повернул ее к себе, прижал, прильнул к губам. Безумие продолжалось, они целовались яростно, исступленно, вцепившись друг в друга так, словно в следующий миг должен был грянуть конец света, разнеся планету в клочья вместе со всеми обитателями — без сортировки на праведников и грешников. В сладком запахе черемухового цвета все проблемы казались крохотными и неважными, кроме любви.

Он не знал, сколько это исступление продолжалось. Опомнился, когда Катя слабо охнула, легонько пытаясь высвободиться. Прижав ее голову к груди, тихонько спросил:

— Я тебе больно сделал?

— К дереву прижал, — откликнулась она, не шевелясь. — Чуть не сломал бедную пихту… И костюм, наверное, перемазался… и черт с ним.

— Вот теперь вижу, что настроение у тебя пришло в норму, — фыркнул Петр ей в ухо. — Коли уж женщина беспокоится о нарядах…

— Да ну его к черту… — счастливо засмеялась Катя.

— Слушай, — прошептал он ей на ухо, почти не владея собой. — Нам в этом коттеджике комнатенку не отведут?

— Конечно, как в прошлые разы, — прошептала Катя, чуть ворохнувшись, чтобы прижаться к нему поудобнее. — Нина так и спрашивала, не останемся ли ночевать…

— Пойдем? — сказал он, чувствуя, как тело становится невесомым настолько, что подошвы оторвались от земли. — Прокрадемся незаметно в ту горенку…

Сумерки еще не превратились в ночной мрак, но им было Положительно наплевать, действовала все та же магия речной свежести и черемухового цвета. Они словно стали единым целым, двигались, как один человек. Держась за руки и пересмеиваясь, побежали к дому. Катя уверенно втащила его на веранду, в низкую дверь, на боковую лестницу. Он успел заметить в полумраке, в большой комнате, которую они миновали на цыпочках, огромный, выложенный мрамором камин, какие-то статуэтки на нем, рысью шкуру на стене. Коридорчик, филенчатая темная дверь…

Катя втолкнула его в комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней, заложив руки за спину. Ее голос подрагивал от сдерживаемого смеха:

— Пашка, что с тобой? Не узнать… Как школьники на танцах, честное слово…