Лев Пучков - Тигр в камуфляже

— Ну да, в психиатрической клинике, — поправил Пульман и спросил участливо:

— А почему такой замогильный тон? Пистолет на столе, костюм, бритый весь из себя… Вы что, сударь, стреляться собрались?

— А это не твое собачье дело, мудель недоразвитый, — печально ответствовал бригадир и скорбно вздохнул. — Ты мне вот что скажи… Психи, они же, говорят, другие измерения видят или слышат — космические голоса какие-то, фантомы… А?

— Ну-ну, — поощрительно буркнул Пульман. — Может, и так: видят, слышат… Живут, одним словом, в другом мире, отличном от нашего, нормального… А что?

— Так вот, — продолжил бригадир, — как ты думаешь, есть другая жизнь? Ну — когда тело уже ласты сдвинуло, душа или какая там другая субстанция того… она остается, или как?

— А-а-а! Вон оно что… — Адольф Мирзоевич ядовито осклабился и хихикнул:

— На духовное нас потянуло, видишь ли… Вечностью запахло! Ну-ну…

Он встал, снял все так же без спроса дубленку, бросил ее на диван и некоторое время расхаживал перед письменным столом, за которым расположился внимательно наблюдавший за его движениями бригадир. Впервые в жизни Адольф Мирзоевич почувствовал себя значимым и мудрым — величиной вселенского масштаба, что ли…

— Как бы это тебе попроще… эмм… В общем, то, что психи в своих снах или иллюзиях видят и слышат — всякие там голоса, знамения, видения якобы потусторонних миров, — все это не что иное, как отображение. Ферштейн?

Отображение реально существующего, нормального мира в их помраченном, исковерканном сознании. Не более того, батенька, не более… Поместить такого мессию в барокамеру, выключить в комнате свет — и спустя некоторое количество времени от его видений не останется и следа. Если только этот мессия не отдаст концы от обширного инфаркта. То есть в любом случае имеет место поступление какой-либо информации извне. Ну и, как следствие, получается либо моментальная, либо смещенная по фазе реакция идиотского сознания на данный раздражитель. В некоторых случаях она выражена в самых изощренных и непредсказуемых формах — отсюда и видения, знамения разные. Вот… — Психотерапевт развел руками и покачал головой, одарив Вовца отвратительной улыбкой.

— Значит, нет другой жизни? — грустно констатировал бригадир, легонько пристукнув по столу мощной ладонью. — А я почему-то полагал, что есть… Тогда бы не жалко и умирать… А вот… Вот пишут кое-где, болтают там, туда-сюда: жизнь после жизни, тоннель какой-то, шарик по тоннелю, голос в конце… А?

— Ну-у-у, дорогой ты мой! Слушай побольше всякую дрянь! — весело воскликнул Пульман и опять вольготно развалился на диване напротив письменного стола. — Это кто рассказывает-то? Кто пишет? Те, кто испытал клиническую смерть, — не спорю, нестандартное для организма состояние. Все элементарно объясняется, без всякой мистики: это просто реакция организма на превышение болевого порога или на другой насильственно привнесенный фактор… эмм… ну, допустим, фактор травматического характера. Я, кстати, тоже, было дело… эмм… — Тут Пульман на секунду замялся, спохватившись, что чуть было не сболтнул лишнего.

— Что «тоже»? — моментально вскинулся Вовец, и глаза его загорелись странной надеждой. — С тобой что — что-то такое… А?!

— Да нет, что ты! — торопливо поправился Пульман. — Что ты…

Просто я раньше тоже верил во все эти кудеси — пока не убедился на практике в обратном… Да, кстати! Вот эти самые рассказчики — они же все остались в живых. Угу — в живых. Побывали, так сказать, на пороге — и только. За порогом никто еще не был. Никто ведь не вернулся с того света после того, как мозг его умер, а тело истлело, и не поведал нам: что там и как на самом деле! Или тебе известны такие примеры?

— Ну а это… реинкарнация? — не сдавался Вовец. — Переселение душ и так далее? Ощущение, что такое с тобой уже когда-то было — хотя никогда быть не могло… Ведь целая религия на этом деле строится!

— Да чушь собачья! Коленный рефлекс, дежа вю! — Пульман легко взмахнул руками, моментом отмежевавшись от разнообразных пробуддистских концепций. — Это все сами людишки придумали, чтобы хоть как-то противостоять страху смерти. Ведь умирать-то страшно — ага?! Страшно, еще как страшно! Вот посмотри: ведь и свинья, и гусь, да любой таракан — все хотят жить, чего-то жрать и размножаться — помереть никто не желает. Матерью-природой так заложено.

Отсюда и концепции всякие… Бред все! Сознание живо, пока здравствует тело, — это аксиома. Остановились процессы в клетках, и все — хана, извиняюсь за выражение. Просто все! Никаких высших разумов и астральных субстанций…

— Значит, нет ничего такого? — переспросил внимательно слушавший бригадир.

— Ага — нет, — охотно подтвердил Пульман. — Совсем нет. Труп — куча дерьма — потом одни кости. Потом и они истлеют, — А как же… Как же вечные истины?! — не на шутку разволновался Вовец. — Ну, те, что из поколения в поколение? Вон — Пушкин, например? Давно ведь истлел, а до сих пор дух его с нами! До сих пор: «…я помню чудное мгновенье, передо мной…» А?!

— Оух-ха-ха-ха!!! бх-ха-ха-хррр… — Пульман расхохотался так, что даже всхрапнул на вдохе — до того рассмешил его витийствующий перед заготовленным «ТТ» бригадир. Расхохотался и поперхнулся, побагровел, бедолага.

— Чего это ты, а? Приступ, что ли? — поинтересовался Вовец недовольно — вдруг придется возиться с этим придурком.

— Да нет, милейший. — Доктор вытер слезы и покачал головой. — Какой, в задницу, приступ… Смешно просто. Вот ты — достаточно поживший, многое повидавший тип, бандит, угробивший, наверное, не один десяток людишек…

А такую чушь порешь — как пионер сталинской поры… Ммм-да. Пушкин жив в нашем сознании только лишь потому, что в свое время писал о вещах, сильно интересующих любого индивида, наделенного признаками пола. Человек по натуре своей страшно эгоистичен. Ему интересно лишь то, что сильно его задевает, образно выражаясь, проникает в самую душу. На остальное ему наплевать. Миллионы людей ушли в небытие с момента смерти поэта. Миллионы! Ты их помнишь? Вот ты, например, знаешь, что на днях дядя Вася, гравер, помер, а? Не знаешь и никогда о нем не вспомнишь — тебе до него нет никакого дела. А ведь на многих обелисках Ложбинского кладбища его рукой высечены эпитафии и данные о почивших… А вот ежели, к примеру, Пушкин писал бы не о любви и страсти, а, допустим, о том, на что всем наплевать? Ну представь себе — возьмись Александр Сергеевич вдруг описывать приключения дерьма? И не знал бы ты ничего о Пушкине, друг ситный!

Вечные истины! Ха! Человек смертен — вот вам истина! Если при жизни он не поднапрягся да не увековечил свое имя какими-то потугами, которые всех подряд задели и растревожили, о нем никто и не вспомнит. Плоть и кости сгниют, могилка сровняется с землей, потом это место спланируют экскаватором и построят на нем общественный сортир…