Вячеслав антонов - курьер.ru

Русские Андрей с Кристиной для них просто не существовали. Светлые эстонские глаза смотрели на них — или сквозь них, — будто сквозь пустое место. Тогда Андрей в первый раз почувствовал, что это ему не все равно. Как-то, спустившись из кафе, снова увидели те же три буквы — «ЧВР», — намалеванные красным распылителем на побеленной стене.

— Ты не в курсе, что это значит? — спросила она.

— Нет. А что?

— Это нам, русским. «Чемодан, Вокзал, Россия!» Тогда Шинкарев промолчал. Но больше они в замок не ходили.

Новый год Андрей с Кристиной встречали в Нарве. Выпив у друзей, пошли к ней через Петровскую площадь. Площадь была полна народу, слышался пьяный русский мат — с некоторой долей угрюмости, вызванной, вероятно, приближающимся эстонским законом о языке. Протолкавшись через гульбище, они подошли к парадной Кристины, и еще на подходе из широко отворенных дверей ударило сразу несколькими видами вони — в основном, свежей мочи и табачного дыма.

От темной фигуры, склонившейся под лестницей, доносился плеск струи. Пьяный человек валялся тут же, в луже розовой блевотины. Кажется, была еще и кровь. Смутившись, Кристина пробормотала что-то типа: «Ну, тут у нас общественный туалет, сам понимаешь», на что Шинкарев бодро ответил: «А вы повесьте табличку: «Общественный туалет в соседнем подъезде».

Поднявшись на третий этаж, Кристина полезла за ключами и отшатнулась — на двери, очевидно, гвоздем, были пропаханы все те же уродские буквы: «ЧВР». Андрей еще успел вспомнить блевотину в парадной (в самом деле, не папуасы и даже не эстонцы уделали всю лестницу), но от живота к груди уже катился комок племенной ненависти, горячей кровью ударив в голову.

— Не бери в голову. Козлов на свете много, — бросил Андрей в тот раз.

С Кристиной Шинкарев виделся еще несколько раз. Говорили о свадьбе, но потом она уехала в Германию, по репатриации — а в новом фатерлянде обнаружились дальние родственники. В Нарве, где стены были исписаны этими тремя буквами, Кристина больше жить не могла. Ей еще повезло — не избили и не изнасиловали молодчики из «Кайсейлийта» [68], не посадили в концлагерь в Тойле, где эстонцы собирали «оккупантов». Не выселили в Россию — в чисто поле... Другим повезло меньше. И не только в Эстонии...

Шинкарев услышал впереди новые звуки — слабые, но вполне однозначные: взрывы, треск автоматов; где-то неподалеку на малой высоте прошел вертолет. Ночной лес сразу перестал быть бесконечным темным пространством — впереди появилась опасность. Звуки быстро стихли, и Андрей, опираясь на палку и обходя лужи, снова зашагал по грязной дороге.

Взяв очередной подъем, он решил передохнуть. До рассвета было далеко. Отыскав у дороги дерево с густой кроной, способной защитить от дождя, он раскатал полог и сел, привалившись спиной к дереву. Голову и плечи накрыл соломенным мешком, оставив продукты в полиэтиленовом пакете. Есть не хотелось, но в сон клонило крепко. Глаза слипались в чуткой полудреме, и вновь вспоминалась Кристина.

...Прощались они зимой. С тяжелого неба падал снег, смешиваясь с хлюпающей под ногами водой. Автобус из Ивангорода отходил вечером. С горы три крепости слились в одну общую панораму: в ярко-синих сумерках мерцали пятна снега на крутых склонах, поросших черной травой; серели высокие стены Ивангорода; серебристо отсвечивали островерхие осиновые кровли, а дальше неясно белела замковая башня. Русская крепость без перерыва продолжалась немецким замком, а еще дальше свет и тень чередовались на углах шведских бастионов.

В густеющей синеве зажглись фары машин, которые плотной лентой, еще без всяких границ катили в Ленинград и Таллин. Заурчал мотор «Икаруса», пришло время прощаться.

— Я тебе напишу, — пообещала Кристина.

— Напиши, — согласился русский лейтенант Шинкарев.

Из Германии она прислала письмо с фотографией на фоне «Чекпойнта Чарли» — пограничного перехода на бывшей немецко-немецкой границе, ставшего музеем благодаря «мистеру Горби». Это было первое и последнее письмо. Разлука с Кристиной, как и обстоятельства дальнейшей жизни (вскоре Шинкарев уехал в Карабах) лишь укрепили ощущение, впервые возникшее у испохабленной двери. Взамен одного исчезнувшего «Чарли» в его собственной стране, словно поганые грибы, проросли сотни чекпойнтов и блокпостов. И теперь он точно знал, почему спускал курок, втыкал нож или обеспечивал поставку мин, сшибающих американские вертолеты.

Или ему только так казалось?

Понемногу начало светать. В предутреннем сумраке уходили куда-то темные стволы, массы листьев растворялись во влажном воздухе. Болели мышцы, подступил голод. Съев кое-что из своего запаса, Шинкарев двинулся дальше, постепенно разогреваясь. Лес наполнился голосами птиц; яркий оранжевый свет заливал промытое дождем утро, отражался в тысячах капель на листьях, на траве, горел рыжим огнем в мокрой глине и дорожных лужах.

Впереди обнаружились признаки деревни — все верно, она была на схеме Андрея. Нос ощутил запах дыма, особенно приятный в холодно-терпком воздухе утреннего леса. Слышался рокот трактора, негромкое мычанье коров. Шинкарев вышел на опушку. В утреннем тумане, пронизанном лучами низкого солнца, за сухим желтым полем поднимался кудрявый розовый силуэт джунглей. По желтому полю двигались несколько фигур в широких соломенных шляпах. Пройдя рядом с полем, дорога снова нырнула под кроны деревьев. Последний поворот, и за вновь расступившимся лесом показались деревянные дома.

«Пожрать бы... Есть тут харчевня какая-нибудь, или что? Горячая лепешка, кусок жареной свинины, банка пива. Черт, да хоть молока бы кружку!»

Вдоль узких улиц стояли высокие глухие заборы: одни деревянные, другие из старого выщербленного кирпича. В центре деревни — базарная площадь, за ней — низкое здание с крестом и круглым окном над входом. По соседству с церковью — навес из пальмовых листьев на темных деревянных столбах, под ним такие же темные столы и скамейки. Из-под навеса тянулся дымок, доносился аппетитный запах, — трудно определить, чего именно.

Торговля еще не началась, но народ уже собирался: продавцы что-то раскладывали, покупатели беседовали друг с другом. Мужчины были одеты примерно как Андрей: в темные штаны и куртки, на головах — плоские соломенные шляпы. При появлении Шинкарева все посмотрели на него, разговоры стихли. С длинной палкой в руках, в остроносых кожаных туфлях и белой футболке, видимой из-под короткой распахнутой куртки, выглядел он действительно странно.

«Чего вылупились, макаки?»

Несколько человек приблизились, стали говорить что-то, показывая в ту сторону, откуда он пришел. Не понимая, он только улыбался и разводил руками, постепенно смещаясь к харчевне. Подошла какая-то женщина, одетая в длинное темное платье, и пристально вгляделась в одежду Андрея. Потрогав разрез на груди и потерев пальцами ткань со следами крови, она с криком схватила Шинкарева за рукав. Остальные, несколько замешкавшись, начали окружать их.