Стивен Хантер - 47-й самурай

Кондо поклонился, но — только от шеи и выше; его упругое тело осталось вертикальным, ноги сдвинуты вместе, руки вытянуты по швам. (Правило номер восемь Мусаси: обращай внимание на мелочи. Следовательно, все, в том числе и поклон, должно быть идеально.)

— Пройдемся со мной, — предложил Сёгун. — Поговорим.

— Конечно, мой господин.

— Полагаю, мне следует получить от тебя отчет.

— Да, мой господин. Клинок тот самый, о котором и говорилось. Абсолютно подлинный. Настоящая вещь, я в этом убедился. Проверил его мощь.

— Значит, ты им воспользовался?

— Я знал, что мой господин все поймет. Я должен был проверить лезвие, а для того чтобы проверить лезвие, им нужно убить человека. И вот я проверил лезвие.

— Это было рискованно?

— Нет, мой господин. Все было спланировано заранее. Женщина жила одиноко, родственников и близких знакомых у нее не было. Это корейская проститутка, работала в одном из клубов Отани. Все получилось прекрасно.

— Ты говоришь, меч режет хорошо.

— Луна отразилась в холодном ручье, как в зеркале. [16] В дзен-фехтовании существует тайное учение «Луна в воде», которое доступно лишь ученикам, достигшим высшего уровня. Задача в том, чтобы понять, как луна, будучи единственной, отражается всюду, где только есть вода; такое знание достигается в состоянии «мусин» — безмыслия, не-умности. (Прим. ред.)

— Вот как?

— Сам Мусаси остался бы доволен.

— Надеюсь, мы не потеряли слишком много времени.

— Мой господин, я обо всем договорился. В ближайшее время лезвие отправится к старику Омоте, лучшему полировщику в Японии; затем его передадут Ханзаэмону — никто из живущих на земле не сравнится с ним в искусстве изготавливать рукояти; и наконец оно попадет к руки Сайто, мастера по ножнам, опять же лучшего из лучших. Обычно к этим мастерам выстраивается бесконечно длинная очередь. Однако для Сёгуна они будут работать быстро.

— Замечательно. В данном вопросе полагаюсь на тебя.

— Когда работа будет закончена, вы придете в восторг. Когда вы представите меч…

— Ты должен понять, насколько все это важно, — остановил его Сёгун. — Насколько высоки ставки. Я выступаю от имени Японии. Японию необходимо оберегать. И я, оберегая ее, сам являюсь Японией. Я не могу потерять свою силу. Представив это лезвие, я обеспечу свое положение на долгие годы вперед, к тому же завоюю поклонение масс.

Кондо знал, как обращаться с сильными мира сего. Ему уже много раз приходилось слышать эти слова, но он сделал вид, будто слышит их впервые.

— Если вы правильно разыграете свои карты, — сказал он, — быть может, император даже пожалует вам высшую степень ордена Хризантемы.

— Гм, — задумчиво произнес Сёгун, — боюсь, на высшую степень надежды мало. Но и стать просто кавалером ордена Хризантемы было бы замечательно.

— Мой господин, обещаю вам. Я ваш самурай, я предан вам душой и телом, и я сделаю так, чтобы ваша мечта осуществилась. Я вас не подведу.

— Тебе тоже дороги древние обычаи, Кондо-сан, и я это никогда не забуду. С твоей помощью я сверну горы. Ты придаешь мне силы. Ты тоже олицетворяешь мощь нашего народа. Ты тоже являешься Японией, старой Японией.

— Лучшей моей наградой будет ваше счастье.

— Вот как?

— Ну, ваше счастье и четыре миллиона долларов, которые вы мне платите.

— За четыре миллиона можно купить преданность любого человека.

— Мою они точно купили.

— Хорошо. В таком случае желаю тебе счастливого плавания. Клинок абсолютно чист. Ни на тебя, ни на меня не падет и тени подозрения. Клинок должен вернуться на свое место, я его представлю, народ проникнется ко мне любовью, и мое положение упрочнится, как и влияние моего клана. Компании «Империал» придется уйти и умереть. Как и американцам, которые за ней стоят. Мы одержим великую культурную победу. Наше искусство останется навсегда японским.

— Приношу свою клятву.

— Замечательно. — Сёгун взглянул на часы. — А сейчас я должен поторопиться. Меня ждут неотложные дела. Нет-нет, американцы тут ни при чем. Знаешь, Кондо-сан, надеюсь, все эти кровавые дела, все махинации, заговоры и насилие никак не повлияют на художника, живущего у меня в душе.

Дело было не в мальчишке, дело было в учительнице.

Дело было не в ее одежде: с одеждой все было в порядке. Туфли на низком каблуке, колготки из дорогого магазина, строгая юбка чуть ниже колен, белая шелковая блузка, немного очень красивого жемчуга и строгий жакет. Она была в очках — очки имеют большое значение! — а волосы были зачесаны назад и надежно заколоты. Косметика очень качественная.

Дело было не в обстановке. Помещение выглядело в точности так, как должна выглядеть классная комната: ряды парт, черная доска с белым инеем полустертых надписей мелом, географические карты, в углу флаг на флагштоке. Помещение имело убогий вид тысяч и тысяч подобных классных комнат, и любой японец мужского пола с первого взгляда понял бы, куда попал.

Дело было не в освещении. В техническом плане его люди были очень подкованы. Здесь, например, в качестве небрежной демонстрации своего профессионализма осветители в точности повторили бледное марево обязательных для любой школы ламп дневного света, добавив мягкий фон, придавший всему тусклое белое сияние. По какой-то причине, по какой-то волшебной причине в этом прозрачном сосуде живая плоть приобретала буквально алхимическую осязаемость. Хотя обнажалась каждая мелочь, каждый недостаток, каждый волосок, конечный продукт никогда не казался сырым или грязным. Было в этом помещении какое-то величие, величие в классическом японском стиле (какими были и все остальные мотивы), словно его нежно нарисовал на шелковом свитке мастер в атласном кимоно, творивший в эпоху кото.

Дело было не в режиссере, старом профессионале, не в камерах, не в рабочих сцены, не в уровне опыта, — дело было не в этом. И опытный взгляд Сёгуна сразу же увидел, в чем проблема. Все дело было в актрисе.

— Сакура-сан, — мягко обратился он к ней, — я понимаю, это трудно. Но переход так важен. Ты расцвела как женщина. Твоя плоть приобрела весомость, плотность, солидность и размах. У тебя женское тело. Твои глаза наполнены мудростью, твое прекрасное лицо излучает знание, твои волосы обладают шелковистым блеском. Наши гримеры превратили твою и без того потрясающую красоту в нечто выходящее за рамки человеческого восприятия: она стала поистине мифической. Ты меня слышишь, дорогая?

— Да, оябун, — скромно подтвердила молодая красавица.

— Но по пробам я вижу, что чего-то недостает.

— Понимаю.

— Ты сдерживаешься.

— Мне так трудно.

И это действительно было трудно. Сакура-сан работала уже три года и была звездой. У нее были свои поклонники, она стала знаменитостью, ей были посвящены статьи в нескольких глянцевых журналах, она могла получить хороший столик в любом ресторане в любом японском городе. Сёгун вложил в нее большие деньги, исправил расположение зубов (у нее был большой промежуток между двумя передними зубами), показывал ее лучшим дерматологам, совершенствовал ее и без того красивые ногти у самых искусных специалистов по маникюру и педикюру, нанял тренера, развивавшего мускулатуру ее гибкого, как ива, невообразимо желанного тела.