Анатолий Афанасьев - Монстр сдох

Генерал слушал Гурко, забыв прихлебывать чай.

Наконец перебил:

— И это все Самарин?

Гурко радостно отозвался.

— Стопроцентно.

— Какая-то чушь... И потом, Олег, есть элементарные способы идентификации. Отпечатки пальцев, к примеру. Сличение на компьютере.

— Помилуйте, Иван Романович! Если он сумел так чудесно расплодиться, то отпечатки пальцев для него — сущий пустяк. Не заслуживает внимания.

После этого генерал решил, что все-таки следует выпить водки. Гурко счастливо улыбался, как именинник. "Кто-то из нас двоих, видимо, сходит с ума", — подумал генерал. Вслух сказал:

— Какие же у тебя предложения?

Гурко достал из кейса тоненькую пачку фотографий.

— Полюбопытствуйте, Иван Романович.

Генерал послушно нацепил на нос очки, перебрал с десяток снимков. На всех одно и то же — изуродованные детские тельца, смерть в самом жутком ее воплощении.

— Это что? Откуда?

— Из дела Вени Панкратова. Ставропольский душегуб. Обратите внимание, насиловал девочек уже мертвыми.

— Где доказательства, что Панкратов и Самарин — одно лицо? Полагаю, их быть не может. Это все сюжет для ужастика, новые похождения Крюгера. Олег, ты меня удивляешь. Зачем все эти страсти? Что ты хочешь доказать?

— Отрубленные головы по всей Москве — тоже забавы Крюгера?

— То есть, старик Самарин их нарубил?

— Не совсем так, но это его рука.

Генерал с облегчением подумал, что сошел с ума скорее всего все-таки не он. Да и потом — что значит, сошел с ума? Гурко обладает редчайшими качествами, в некоторых отношениях он просто гений, никому за ним не поспеть, но как все гении, не умеет расслабляться. Переутомление, колоссальные нервные перегрузки — и вот, пожалуйста, короткое замыкание в правом полушарии головного мозга. Но Гурко молод, он оправится.

— Месяц в деревне, — сказал генерал, — этого недостаточно. Тебе надо хорошенько отдохнуть. Может быть, поехать в круиз, чем ты хуже новых русских?

Гурко отнесся к замечанию наставника с пониманием.

— Я консультировался у опытного психиатра, Иван Романович... В частности, и по делу фигуранта. Авторитетное мнение: случай расслоения личности, множественная материализация — для науки факт не новый.

Вполне доказанный феномен биологической мутации.

Иначе, явление оборотня. Чего далеко ходить, поглядите на ведущих политических программ: разве это не один и тот же человек, хотя фамилии у них разные и обличьем не схожи.

— Олег, дорогой, — попросил генерал, наполняя рюмку, — пожалей старика. Перейди к делу.

— Хорошо.

Гурко поглядел в окно, будто занавешенное белой простыней. Меланхолично подумал: Самуилов начинает сдавать. Старость коснулась его затылка влажной ладонью. Ему страшно покидать реальный мир хотя бы на минуту. Очень жаль. В реальном мире истины нет.

Что ж, опять о Самарине. Это, безусловно, параноик с необратимыми фазовыми сдвигами. Он опаснее для общества, чем целая сотня юрких экономистов-реформаторов. Постепенно его паранойя, поначалу бытовая, переродилась в маниакальную жажду власти, и теперь вряд ли найдется больница, которая решится его приютить. Фокус в том, что время совпало с его параноидальными амбициями, и Самарин поднялся на такую высоту, где бессильны обычные средства, применяемые к подобным больным. Он на несколько голов опередил возможных преследователей и накопил такую мощь, при которой нелепы разговоры о юридической изоляции. По всей вероятности, недалек час, когда он навяжет свою больную волю еще не до конца умерщвленной стране, и тогда нынешние нищета, унижение, мрак и погибель покажутся людям, оставшимся в живых, сладчайшим из воспоминаний.

— Я не сгущаю краски, — сказал Гурко. — Если вы не поверите, генерал, вряд ли поверит кто-нибудь другой.

Полусмежив тяжелые веки, Самуилов произнес слабым голосом:

— Чего ты ждешь от меня? Ведь разрешения на ликвидацию тебе не требуется?

Гурко поймал себя на мысли, что вопрос генерала удивительно точен. Он спрятал фотографии, защелкнул кейс. Отпил остывшего чая.

— Ликвидация — это слишком примитивно, — заговорил устало, будто в подражание генералу. — Важнее прояснить, что с нами происходит, то есть, не только с нами, со всем обществом.

— И что же?

— Мне кажется — вот что. Из нормальной жизни, которой живет большинство людей в мире, мы переместились в смежную реальность, где царствуют не факты, не тенденции, а мифологемы и призраки. Как и почему это произошло — сейчас не суть важно. Чтобы выбраться обратно в мир привычных человеческих понятий, сперва необходимо изучить свойства этой призрачной сказки о новом мире и противопоставить ей иную мифологему, абсолютно понятную и удобоваримую. Они тоже так действовали, когда шли к власти: разрушали старые иллюзии, предлагая взамен новые. И рыбка клюнула, спекся великий народ.

Самуилов вынужден был выпить третью рюмку.

— Допустим, — сказал вяло, — я догадываюсь, о чем ты так путано рассуждаешь, но возникает старинный вопрос, какова цена твоей утопии? Сколько крови опять прольется, пока она восторжествует? Олег, может проще отступиться? Мы же не палачи, не экспериментаторы?

— Карфаген все равно должен быть разрушен, — пробурчал Гурко. У него глаза пылали, как две свечки, генерал невольно потупился...

Агата подольстилась к Никите Павловичу. Вызнала каким-то образом про его маленькую страстишку — нумизматику, пошуровала в тайных закромах и одарила прелестным сувениром — заплесневелой греческой драхмой, заправленной в изящный серебряный ободок.

Подарок Никита принял благосклонно. Завел Агату в укромный кабинет под антресолями, усадил в кресло, сам уселся за стол, зажег лампу и долго изучал презент в черную лупу. Откинулся на спинку стула умиротворенный.

— Лепота!.. Где стырила?

— Где стырила, там больше нету.

— Ой ли?! А если порыскать?

Агата прикусила пухлую нижнюю губку, сладострастно изогнулась, промолчала.

— Нету так нету, — кивнул Никита. — Чего хочешь взамен?

— Это подарок, Никитушка!

— Ты мне, курва, не темни, я зрячий. Говори, чего понадобилось?

У Агаты от его обволакивающего взгляда, подобного болотной ряске, в кишочках сладко запело.

— Да ничего не надо, Никитушка, все у меня есть.

— Даров от шлюх не беру, — отрубил Архангельский. — Обменяться можно. Ну?!

— Ох и грозен ты, Никитушка, ох и смурен! — Агата кокетливо зарделась, зарумянилась. — А если просто подружиться с тобой хочу? На всякий случай, а, Никитушка?

Никита отложил монету, поднялся, прошелся по кабинету. Постоял под открытой форткой. На бритый череп слетел озорной солнечный зайчик. Агата ждала, сердце вдруг истомно зашлось. Могучий затылок, крутая спина, зад, как у жеребца, — этот мужик весь из камня, и душой и плотью. Таких она еще не пробовала на зубок. А хочется. Боязно, но желанно.