Анатолий Афанасьев - Монстр сдох

— Никитушка, — позвала негромко, — поверишь ли, как ты Кларкину головку снес, я горячим чувством к тебе прониклась. Что-то стряслось, тянет к тебе...

Никита не оборачивался.

— Понимаю, Никитушка, доложишь хозяину, мне хана. Я же рискую, Никитушка.

Никита подошел к ней, приподнял из кресла, ухватив за плечи. Полюбовался сатанинской красотой.

— Ой, — сказала Агата. — Хоть бы дверь запер, Никитушка!

Опустил ароматную женскую мякоть обратно в кресло.

— За монетку хотела купить?

Агата млела.

— Возьми меня, Никитушка! Не побрезгуй девушкой влюбленной. Или ты до мальчиков больше охоч?

При виде такой дурости у Никиты задергалось веко.

От греха вернулся за стол, прорек:

— Опасно играешь, крыса. Мне ведь едино, чья ты.

Со мной шутить нельзя.

— Ты не понял, Никитушка. Я не шучу. Хоть сейчас, хоть после — только мигни.

— Чего вдруг разобрало?

— Такой уродилась. Не могу перед мужской силой устоять.

Никита задумался, что случалось с ним редко. На все вопросы, которые могла задать жизнь, у него давно были припасены ответы. Агата благоговейно ждала, пока прояснится его чело.

— И все же, — стряхнул помрачение Никита, — чего хочешь за монетку? Если без озорства.

— Хозяину не продашь?

— У меня нету хозяина.

— Ты же служишь Сидору?

— Кому служу, в твоей головке не поместится. Лучше не думай об этом.

Агата закурила сигарету, заправленную травкой.

Никита поморщился, но от замечания воздержался. У него сердце непривычно, громко тукало. К женским чарам он был равнодушен, но тут нечто иное. Он и прежде, когда встречал Агату, ощущал такое, словно его охватывало банным паром.

Агата пожаловалась:

— Мне никто не верит, Никитушка, никто. Уж Сидор тем более. Для него я красивая игрушка, потешится — и выкинет. Хорошо если не сломает при этом.

— Это верно, — подтвердил Никита Павлович.

— Но с тобой мы сородичи, и ты это чувствуешь, и я чувствую.

— Как это?

— По крови мы сродни, по горячей, ненасытной крови, потому нас и тянет друг к другу.

— Эк куда хватила, — урезонил Никита, но беззлобно. — Твои родичи все на метлах летают. На Тверской каблуки топчут. Особо не зарывайся, девушка, не равняй меня с собой.

Агата не обратила внимания на колкость, будто пригорюнясь, попросила об услуге. Если он хочет отблагодарить за монетку, пусть свозит к Сумскому в психушку. Архангельский удивился.

— Зачем тебе банкир? С него теперь клока шерсти не снимешь.

— Не нужны мне его бабки. С него другой должок.

— Какой же?

— Чистенький, холеный, он во мне женщину унизил. Хочу поглядеть, какой он теперь — в блевотине да в тоске.

— И что же с ним сделаешь? Убьешь, что ли? Так он теперь и боли не почувствует. Ему теперь хорошо.

Агата сама не знала, чего ждет от Сумского. Может быть, и впрямь додавить, дожать самоуверенного мерзавца, посмевшего обойтись с ней, как с прокаженной, а может, напротив, пожалеть. Скорее всего, недужная натура требовала каких-то новых, острых впечатлений. Она не верила, что банкир шизанулся. Такие не теряют рассудок от потрясений чужой смертью. Нет, с ним еще не покончено, его надо вывести на чистую воду, а после решать, как быть.

— Отдай мне его на часок, Никитушка. Такой у меня каприз. Чем хочешь отслужу, если монетки мало.

Никита глянул на тусклый зрак драхмы, на мгновение ощутил дыхание вечности.

— Хочешь сюда его привезти?

— Сидору не понравится, если пронюхает. Лучше съездим в психушку. Это можно устроить?

— Все можно, почему нет, — Никита указал рукой на дверь. — Ступай, любовничек, поди, заждался...

Удивляюсь, как ты его приворожила.

Моргнуть не успел, Агата очутилась рядом, обвила жилистую шею руками, приникла к губам пылким ртом.

Еще миг — и след ее простыл, только в ноздрях застрял острый запах "дури".

Озадаченный, Архангельский позвонил в гараж, велел подать машину к крыльцу. Накинул лисью шубу до пят, напялил на голову соболий треух. Через пять минут уже мчался по трассе на красной "ауди", вонзившейся в морозную гладь перечным стручком. За баранкой горбился Петя Хмырь, его давний водила, преданный и молчаливый, как самурай. Никита парил над дорогой, угревшись на заднем сиденье. Мысли облачились в белоснежную пелену.

Разумеется, он не поверил ни единому слову панской курвы. Но уразуметь, на кой ляд она к нему подбиралась, не мог. Если по насылу Самарина — глупо. Если по собственной воле — смешно. С банкиром Сумским, конечно, — полная туфта. Кому он теперь нужен — свихнувшийся голяк? Подписав документы, он подписал себе смертный приговор, но по чудной прихоти владыка сохранил ему жизнь, это Никиту не касалось.

По его мнению банкира следовало порешить, но и так сойдет, нормальная зачистка. Он самолично снял голяка с улицы, отвез в коммерческую богадельню для безумцев и поставил на довольствие. Директора предупредил: пригляди за голубком, чтобы не сиганул невзначай за ограду. Но это излишняя предосторожность, Сумской на самом деле спятил. Неделю спустя Никита не поленился, навестил его в клинике, навез торбу гостинцев, покалякал с ним. Банкир его не признал, сидел на кровати в длинной чистой белой рубахе, как моряк перед штормом, пускал изо рта голубые пузыри и что-то беспрестанно мычал себе под нос. В одной с ним комнате коптились два братана, совершенно нормальные ребята, похоже, пережидавшие в клинике каждый свою какую-то грозу. Они пожаловались Никите, что новый сосед иногда бузит, соскакивает на пол и пристает к ним с просьбой вернуть то ли лимон, то ли два триллиона, в цифрах путается. При этом ведет себя нагло, плюется, а бить его директор не велел, сказал, что сам скоро успокоится и забудет про свои миллионы.

— Правда, что нельзя бить? — вежливо поинтересовались у Никиты братаны.

— Можно, — сказал Никита, — но не до смерти. До смерти нельзя. И калечить тоже не надо.

Сумской, будто понял его заступу, кинулся обниматься, измазал соплями, еле Никита его стряхнул. Его поразило, что у банкира оба глаза стеклись к переносице, словно стремясь перескочить друг к дружке: такого сосредоточенного выражения лица он ни у кого прежде не видел.

Директор психушки, бывший у Сидора на содержании, заверил: это уже овощ, никаких проблем.

Никите было любопытно, как ведьма станет выяснять отношения с былым миллионщиком, но этого скорее всего не будет. "Родственница" клеилась к нему не за этим, а вот зачем — загадка. Загадок такого толка Никита на дух не переносил.

В полудреме ему вдруг привиделись строгие глаза покойника, старика Саламата. Саламат был единственным человеком, который знал Никиту по-настоящему.

Пока старик не помер, они взаимно сосали друг у дружки мозг из костей. Вот они были братья, это точно. Не по родству, по духу. Великий Саламат в зоне открыл ему много истин, после знакомства с ним Никита уже не сомневался в своем предназначении.