Игорь Бурлаков - Столичный миф

В конце двадцатого века образование достигло таких высот, что выучить можно кого угодно чему угодно. Был бы интерес. Паше искусство вышибания духа пошло впрок. Возмужал, стал увереннее, учился только на «отлично». Но за науку надо платить. И в составе оперотряда Паша патрулировал Москву.

В те годы в столице подняли голову хиппи. На каждом углу в Центре торчали патлатые мальчики и девочки в линялых джинсах. Бренчали на гитарах и вели пропаганду своего образа жизни.

На их свободную любовь хозяевам было плевать. Нашли чем удивить на Москве! Да мы тут кого хочешь поимеем. У нас тут с этим полная свобода. И что на треть хиппи были откровенно криминальной структурой — торговали травкой и джошем, как велят обряды их религии, властям было тоже плевать. Блатные же тянут шмаль, и никто им это не запрещает. Кайфовали-то заводилы волосатой братии в таких местах, куда простой милиции ходу нет. Так что вроде бы этого как бы и не было.

Но только КГБешники называли себя просто «фирмой». Только коммунисты называли себя просто «партией». И только хиппи назвали свою организацию «Система». Хороший хипп — «системный хипп». Очень авторитетный хипп — это «олдовый системный». Олдовость зависела от количества выходов на трассу — как у блатных от количества ходок. Московская Система. Питерская Система. Вообще Система.

Такая наглость хозяев расстроила. Тем более что к чисто еврейскому молодежному течению стали примыкать невинные и не ведающие чего творят русские парни — а это было видеть просто больно. Идеологическая диверсия гнилого Запада и Ближнего Востока; подрывная деятельность в чистом виде. И Паша с друзьями два раза в неделю ходил вычищать хиппей из Центра.

Вы думаете, приятно троим спортсменам бить одного пацифиста? Конечно же нет. Если б хоть кто-то из Пашиных знакомых узнал, чем он занимается, его перестали бы пускать в приличные дома и его девушка отказалась бы с ним спать. Поэтому об этой части своей жизни Паша молчал и молчит до сих пор, и не только в подписке тут дело.

В конце концов, Паша получил диплом сенсея и в опричники не пошел. Может, злости не хватило, может, органы вычислили, наконец, его дедушку еврея, а может, ему просто было из чего выбирать.

Так что нелегкий хлеб у опричников. Без дач им не выжить.

Энергичным сталинским временам пришла на смену куда более энергичная перестройка. Ускорение, интенсификация — не пустой звук. Заповедные поляны для государевых людей теперь обустраивают быстрее и лучше. Гигантский бульдозер сносит до глины плодородный слой вместе с болотцами, и кустами, и мелкими перелесками. Двухэтажный стальной нож играючи выковыривает пни и расшвыривает доисторические фундаменты. Местность разравнивает. А потом, день за днем, рокочущий бульдозер возводит искусственные холмики, невысокими гребнями разделяющие пространство на укромные сектора. Появляются уютные прудики — если не знать их биографии, кажется, будто здесь их вписал сам Господь Бог. Строители споро поднимают симпатичные домики, и ни одного похожего в поселке нет. Каждый занимает свое место. Потом коммуникации прикрывает учеными-биологами рассчитанный газон. Кое-где начинают послушно врастать в удобренный привозной чернозем пихты, голубые ели и лиственницы. И начинается сладкая жизнь.

Конечно, многие обитатели предпочли бы дома заказывать сами. Но они знают, что из этого выйдет — соседи почешут затылки и спросят друг друга: «Кой черт нам здесь строят новую школу?» Генеральный план на самом деле мало сковывает инициативу: двух похожих домов в поселке нет, всегда можно выбрать по вкусу; или не по вкусу, если уж его нет. Это не беда — был бы человек хороший. А уж изнутри жилище каждый благоустраивает сам. И тут для выделывания границ нет. Оригинальность — превыше всего. Большие деньги идут на то, чтобы обстановка была уникальной. Или хотя бы выглядела таковой.

Прекрасный пейзаж. Дома — будто грибы высыпали после дождя. А заборов нет. Образ жизни у обитателей такой, что заборов здесь не полагается. Только чистенькие дорожки, подсвеченные низкими фонариками. Черный модерновый узор на днище изумрудной чаши. Он поддерживает то, что не хватало поселениям прежних лет: простор. Открытое пространство. Свежий воздух бездонных небес.

Ах, поселки-невидимки на сказочных полянах! Вас не много, но вы есть. Охраняемые поселки бережет не только милиция, вас опекает изначальная мудрость пейзажного архитектора. Что видно с оживленной трассы? Ничего. В сторону отходит обычный асфальтовый проселок, через сто метров — плавный поворот за елки. Вот и все. Даже шлагбаум скрыт…

Свежий воздух, покой и поле за окном — что может быть лучше?

Тень с каждым шагом укорачивалась. Так всегда бывает, когда подходишь к солнцу. Колдун смотрел вперед. Там клубится Вечный огонь.

Ученые евреи смеются над нашим прахом в стене: «Кладбище устроили». По их мнению, стена может быть только Стеной Плача и туда следует засовывать записки умершим. А никак не пепел. Просто они крепостей строить не умеют. Мы тоже не умеем — Кремль проектировали итальянцы. Но в Азии в стену для надежности замуровывают лучшего бойца. Вот мы и модифицировали импортный агрегат на свой манер. Там такие люди лежат, что никому эту твердыню не одолеть.

А что хозяева ногами покойника попирают и что нехорошо напоказ в городе мумию держать — так это тоже чушь. Пусть враги завидуют — им стоять не на чем. А здесь есть основание. Краеугольный камень. Фокус силы.

А за углом горит газ. Наш солдат неизвестный. Это значит, что имя ему — Орда. Механизм вторжения, который не остановить. У христиан бога войны нет. И европейцы из европейцев, французы, придумали в начале века, что памятью павших солдат должно быть пламя. Из недр Матери-Земли вырванный газ светит тем, кто в ее толщу вернулся. Мягким черноземом, легким пеплом спаленных городов и деревень. Кто умер в сапогах, чья имперская виза на Европу была калибра семь шестьдесят две. Кто был нам родичем. Огненный бог жил в их душах — что клубится и стелется над окаменевшей звездой.

А между огнем и кремлевской стеною лежит гранитный люк. Когда-нибудь выйдет срок. Проснется скрытый под землей механизм. С шумом и грохотом метровой толщины плита поползет на свое место вперед. Всей своей многотонной тяжестью скроет огненное жерло стратегической шахты. Лязгнет затвор. Дрогнет земля. И начнется другая, совсем другая история…

Детишки на роликах, присевшие передохнуть поодаль, с интересом смотрели на Колдуна, пять минут не отводившего от пламени глаз. Потом решили, что ветеран недавно из похода, и, от греха подальше, разом укатили прочь.

А Колдун обернулся им вслед.