Андрей Воронин - Алкоголик. Эхо дуэли

Свирин был удручен происшедшим и не столько жалел денег, сколько не мог понять, как удалось его так легко «развести». Ведь обычно это делал он и считал себя крутым «разводилой». Он понимал, что Валерия ни больше ни меньше, как настоящая «кошка», за спиной которой прячется неуловимый «кот». Может быть, она и жертва этого «кота». А в сердце продолжало жить воспоминание о пережитой любви, пускай корыстной и фальшивой, но все же до такой степени захватившей обоих, что на короткий миг слились грани обмана и правды.

Отослав Пашу на Кавказ. Свирин решил на несколько дней уединиться в своей престижной квартире монолитного дома в Крылатском. Посидеть, подумать о жизни своей и чужой. Сделать выписки про человека, про власть, про жизнь и смерть. Никаких контактов, никакого спиртного, никакой пустой болтовни, никаких тренингов. Так и провел весь день, обложившись бумагами, книгами и брошюрами.

Холодным утренним светом засеребрилось окно. Медленно подымалась заря. Наступал новый день. Он нес новые силы тем, кто провел ночь во сне, новые надежды тем, кто задыхался в отчаянии в ночной тьме. Сначала медленно, затем быстрее и быстрее разливался свет. По мере того как невидимое солнце приближалось к горизонту, весело взлетела стая голубей, на минуту заполнив собой все пространство. Через минуту они вернулись, как бы решив, что не стоит лететь, если и здесь так хорошо.

Лучи апрельского солнца пробежали по унылой комнате и окутали спящего Абзаца золотой сеткой.

Комната наполнилась солнечным светом. Но новый день не нес с собой ни сил, ни надежды… Так думал Олег Шкабров, он же Абзац, и вслед за этими мыслями перенесся в самый ранний период своего детства. Вспомнилось ему раннее утро. Он представил себя маленьким пухлым пузаном, лежащим в постели, и слышится ему ласковый голос мамы над самым ухом: «Олежка, Олежка, вставай! Опоздаешь в школу! Смотри, отец узнает, будет тебе…» Слышит он этот голос и не может понять, во сне это или наяву, нет сил раскрыть глаза, так крепко разоспался. И уже кажется, что это вовсе не голос мамы, что это не она наклонилась над ним и прикасается к его плечу, а отец тормошит и ругает его, голос его раздается все сильнее и сильнее, и уже зависла в воздухе тяжелая рука, готовая обрушиться на Олега за то, что он не просыпается. В этот момент вбегает в комнату мама, хватает отца за руку, прося не бить сына.

Тяжесть отцовской оплеухи Олегу доводилось испытывать частенько, причем слезы матери и причитания бабушки не всегда обладали действием громоотвода.

Он проснулся словно весь избитый, кое-как поднялся, посмотрел на себя в зеркало… Из зеркала на него смотрел небритый тип с сумасшедшими глазами.

«Похмелиться» – была первая мысль Абзаца после пробуждения. Он вышел на крыльцо. Помнится, вчера пили на летней беседке, там еще стояли остатки вчерашней трапезы, но еда его не интересовала, о ней даже страшно было подумать.

Он заметил Николая, который бодро умывался под железным рукомойником, висящим на дереве.

— Как спалось? – приветствовал он Абзаца. Чувствовалось, что у него нет проблем с похмельем. Он пофыркивал, как тюлень, и утирался махровым полотенцем.

— Нормально, – ответил Абзац.

— Вижу, что не совсем.

— Не совсем, – согласился Абзац и стал изучать бутылки, стоявшие на столе в беседке.

— Подожди, сейчас принесу, – понимающе сказал Николай, повесил полотенце на гвоздь и направился в дом.

Вернулся с запыленным «мерзавчиком» армянского коньяка.

— Ого, – присвистнул Абзац, – еще с советских времен запасы?

— Что-то вроде того…

Абзац заметил под столом разбитый стакан.

— Я разбил?

— Сам разбился, – миротворчески заметил Николай. – Наливай.

Николай подвинул ему одноразовый стаканчик. «Вот уже благо цивилизации», – подумал Абзац.

Дрожащей рукой он взял одноразовый стакан и возблагодарил Бога и эту щедрую руку, налившую ему коньяк с утра.

Абзац закурил. Жизнь налаживалась.

— А что это за дерево? – Абзац кивнул в сторону рукомойника.

— Грецкий орех.

— И орехи есть?

— Еще какие, ты их вчера ел.

— Ааа… – протянул Абзац, – хорошие орехи.

Он ничего не помнил про вчерашние орехи. Хотя что тут думать – орехи не главное в жизни. От коньяка внутри все потеплело, как будто он был горячим. Дрожь прошла. Отпустило, теперь можно было заниматься своими делами. Он вспомнил рябиновую на коньяке. В критической ситуации это не самый худший вариант. У него появилась мысль, что иные крепкие напитки хорошо пить там, где их делают. Пить виски в Предгорном районе, сидя в старой деревянной беседке, увитой виноградом, – форменный снобизм.

«Надо собираться, – думал Абзац, прогоняя от себя остатки похмельного синдрома. – Выход должен быть там, где был вход. Футляр от пистолета, конечно, красив – внутри бархат и все такое, но он пуст… Если Одиссей в баре собирался показать ему пистолет, значит, пистолет был на месте. Он тогда еще, помнится, сказал, что пистолет приносит несчастье владельцу, а с ним до сих пор все в порядке. Одиссей говорил, что любит рассматривать этот пистолет системы Кухенройтера, что это красивое оружие. Что было дальше – известно, то ли звезды на небе неудачно расположились для Одиссея, то ли сбылось пророчество о том, что пистолет, из которого застрелили поэта, приносит смерть владельцу, но Одиссей умер. Погиб заколотый отравленным кинжалом человек, который вознамерился стать следующим владельцем пистолета. А самого пистолета нет. Есть только футляр. Футляр пуст. Значит, начинать надо все сначала». Абзац попросил своего нового знакомого Николая подкинуть его на своей «копейке» к злополучному бару.

— Можешь сам съездить, – неожиданно предложил Николай, – дам тебе ключи от машины. Ты же вернешься?

— Вернусь? – Абзац вспомнил, что никогда не надо возвращаться. – Да, конечно, но я же…

— Выпил, – подсказал Николай.

— Ну, да…

— Ничего страшного, никто тебя не остановит.

— Никто меня не остановит, – будто бы сам для себя повторил Абзац.

Конечно, не остановит – его трудно остановить. Если есть цель, он всегда до нее дойдет. Он победитель по своей сути. Как пел Высоцкий, «если я чего решил, то выпью обязательно» – вот тоже песня о верности принятому решению. А сколько раз он, Абзац, угонял такие вот ухоженные «копейки», когда этого требовали интересы дела. Угонял, потом бросал…

Николай отправился в гараж и вышел с ключами от «копейки»

— Так ты едешь? – Николай не спрашивал, когда он вернется.

— Еду!

Ожидая, пока Николай откроет зеленые деревянные ворота, Абзац еще раз удивился: воздух был настолько чистый, что закружилась голова. Впрочем, голова последнее время кружилась часто, и не только от чистого воздуха. Но вот проехал по улице мотоцикл, поднял облако пыли – воздух перестал удивлять своей чистотой.