Богдан Сушинский - Правитель страны Даурия

– Ну и кто же он на самом деле? – нетерпеливо спросил атаман.

Поручик взял кувшинчик с саке и повторно наполнил чашечку.

– С вашего позволения, господин командующий, – проговорил он вместо тоста.

– Короче, – уже почти прорычал генерал, еле сдерживая страстное желание выставить наглеца за дверь, предварительно разжаловав до рядового. Он не сделал этого только потому, что слишком ценил водителя как своего личного информатора.

– Никакой он не капитан и не переводчик, – почти шепотом проговорил Фротов, наклоняясь к уху атамана.

– Об этом нетрудно было догадаться.

– Не скажите, держался он неплохо.

– Конкретнее, давай, не тяни резину!

– На самом деле это не кто иной, как генерал Судзуки.

– Судзуки?! – не удержался Семёнов. – Не дури, Фротов! Что за чушь ты несешь, моча кобылья? Не может такого быть, чтобы японский генерал опустился до подобного «переодевания»!

– Мне тоже казалось: не может. Однако же факт. Оказывается, плохо мы знаем методы и психологию союзников, – взглянул поручик на атамана с таким превосходством, словно снизошел до растолковывания ему прописных истин.

– Будем считать, убедил. Это генерал Судзуки. Что дальше? Каковы его планы? По какому поводу маскарад?

– Судя по всему, нас инспектирует. Детали потом всплывут, когда, как надо, покрысятничаем. Пока же известно одно: пожаловал из Токио, является шефом Исимуры и служит, естественно, в разведуправлении Генштаба императорской армии.

– А как шифруется, стервец!

– Ничего необыкновенного, – криво усмехнулся Фротов. – Как и положено в разведке. Появление нового генерала вызвало бы слишком пристальный интерес у советской агентуры.

– Сабельно, сабельно…

– Мне, вон сколько уже маскироваться приходится! Кстати, пора бы уже и в штабс-капитаны произвести, ваше превосходительство.

– Придет время – произведу, – угрюмо пообещал Семёнов. – Ты, главное, служи-старайся, как подобает. – Ко всякому напоминанию о новом чине атаман всегда относился, как к ярмарочному торгу. Поэтому соваться к нему с подобными прошениями остерегались. Однажды, войдя в хмельной раж, он даже пригрозил, что лишит весь командный состав армии всех тех чинов, которые были дарованы им после падения колчаковского правительства. А некоторых старших офицеров вообще вернет к данным еще государем императором [30] По некоторым сведениям, именно так он и поступил под конец войны. Но эти сведения нуждаются в подтверждении и уточнении по персоналиям. – Прим. авт. .

– Так ведь стараюсь же!

– И хватит об этом. Что еще пронюхал?

– Водитель этого генерала-переводчика родом с Сахалина и тоже по-нашенски лопочет. Возможно, благодаря общению с ним Судзуки и сумел облагородиться неплохим русским. Я слышал, как шофер Исимуры спрашивал у него: «Скоро там твой земляк отбывает? Дни и ночи приходится дежурить в гараже».

– Значит, генерал тоже с Сахалина? – атаман поднялся, наполнил чаши и выпил вместе с поручиком стоя. Потом еще по одной. – То есть русским языком он мог овладеть еще там?

– И, наверняка, возглавляет «русский» отдел разведки и контрразведки.

– Вы, Фротов, не подали вида, что понимаете, о чем они беседовали?

– Никак нет.

– Впредь ведите себя так же. Какую польку они на свой граммофон поставят, такую и станцуем, в соболях-алмазах.

– Было бы подо что танцевать, – брезгливо сморщился Фротов.

Поручик никогда не скрывал, что ненавидит всё, связанное с азиатами. Только верность «хозяину» да еще эмигрантская безысходность, вынуждали его оставаться в Маньчжурии.

– Подо что заставят, под то и будешь, – гневно блеснул глазами Семёнов. Любое недовольство подчиненных великим прозябанием на сопках Маньчжурии он ощущал, равно укор в свой адрес, намек на то, что Краснов, Деникин и прочие, по крайней мере, сумели привести свое воинство в Европу, а он – нет.

Как только Фротов удалился, генерал Семёнов сбросил с себя френч и вошел в соседнюю комнату, где его ожидала Сото.

– Иди ко мне, паршивка узкоглазая, кем бы ты на самом деле ни была, и кто бы тебя ни подослал, – хмельно предложил он, садясь на расстеленную посреди комнаты циновку и прислоняясь спиной к кушетке.

Девушка подошла к атаману, нежно обхватила руками его подбородок, приподняла.

– И-меня и-никто не подсылал, – негромко произнесла она. Слова её прозвучали, как любовное признание.

– Правду нам еще предстоит узнать. Но японцам остерегаться меня нечего.

– И-вам тоже не стоит опасаться их, господина генерала.

– Ты-то откуда знаешь? – хмельно икнул Семёнов и замер с полуоткрытым ртом. До него дошло, что Сото отлично поняла, о чем он говорил с Фротовым.

– И-вы не должны опасаться меня, господина генерала. – Гейша прислонила его голову к себе, и полы её одежды сами собой распахнулись, оголяя юное, уже знакомо пахнущее букетом парфюма и первородной чистотой тело.

– Тогда зачем тебя подослали ко мне? – попытался сдержаться атаман, понимая, что еще мгновение – и он окажется опутанным сладострастной паутиной восточных изысков.

– И-цтобы вы чувствовали себя спокойно, генерала.

– Я?! – озадаченно спросил Семёнов. Он отлично помнил, как несколько минут назад Сото доказывала свою независимость и невинность. А теперь вдруг спокойно признала обратное.

– И-вы, атаман, будусций правитель Страны Даурия.

– А яснее ты можешь, черти б на тебе смолу возили?! Точнее говорить, в соболях-алмазах!

Однако окрик его Сото не смутил. Даже то, что грозный рубака-атаман потянулся к лежащему рядом ремню с кобурой, не заставило её содрогнуться. На ангельски красивом, богоугодном личике девушки оставалась все та же неописуемо кроткая улыбка.

– И-цтобы я могла подтвердить перед самым и-высоким командованием, и-цто вы оставались преданным японской армии и императору. Разве это плохо, да, господина генерала?

– Вот оно что?! Ко мне уже приставили адвоката-соглядатая, – провел ладонями по бедрам девушки генерал. – Оч-чень даже недурственно. – Ему хотелось окончить выяснение раньше, чем уложит её рядом с собой, поскольку потом разговор может «не пойти». – Не мешало бы знать, кто это так заинтересован в непорочности моей репутации. Что вы молчите, моя неувядающая Орхидея?

– Орхидея? И осень-то харасо! И-так меня еще никто не называл. – Девушка запрокинула голову и задумчиво уставилась в потолок. – И-вы, и-конечно же, имели в виду императрицу Цыси? [31] Цыси – маньчжурская императрица, которую придворные называли между собой Орхидеей. Эту жестокую и крайне циничную особу принято считать последней правительницей Китая. Кроме всего прочего, прославилась она своей почти идеально налаженной службой дворцового и государственного шпионажа; возможно, её так и следует считать создательницей первого в мире профессионально налаженного, тотального внутригосударственного шпионажа. Правила с 1861 по 1908 год. – Прим. авт.