Богдан Сушинский - Правитель страны Даурия

– Сабельно, сабельно… – задумчиво поддерживал его главком.

Он и сам все чаще просиживал над картой взлелеянной им в мечтах «Семёновской Страны Даурии», не раз очерчивал все мыслимые и немыслимые границы будущих плацдармов. Взять в клещи весь Байкал – пока попросту не осилить. А вот в предложенном треугольнике держаться и в самом деле можно. Да только Бакшеев все еще не понимает, что его, Семёнова, приказа на переход границы не последует.

– Не позволит нам японец вторгаться в Россию, энерал-казак, – тяжело вздохнул он. – Пока что не позволит.

– Но ведь другого времени не будет, атаман! – взорвался казачий комкор. – Япошкам действительно нужно было идти в наступление еще в сорок первом – сорок втором. Они что, решили отсиживаться до тех пор, пока красные войдут в Берлин?! Так ведь следующим будет их вонючий, изгрызенный крысами Токио.

– Очевидно, они боятся, что мы спровоцируем Советы на вторжение в Маньчжурию, и тогда уже поднимутся сами маньчжуры, Внутренняя Монголия, весь Северный Китай… Словом, поздно, энерал-казак: увязли япошки, где только могли – на Филиппинах, в Бирме, Индонезии; куда ни копни, везде у них хреново.

– Но если мы все же сумеем сконцентрировать кое-какие свои силы в Забайкалье, захватить хоть какой-то плацдарм, это может подтолкнуть квантунцев: вынудить просто втянуться в российскую драчку.

Семёнов выдержал паузу, недовольно покряхтел…

– Или же, наоборот, – проворчал он, – бросят свои полки на наши части. Дабы не смели сталкивать их со «сталинскими соколами».

– Неужели решатся?

– Боятся японцы войны с Россией. Панически боятся, энерал-казак, вот в чем дело. Особенно сейчас, когда на их глазах красноармейцы почти наголову разгромили «непобедимую» германскую армию. И потом, не забывай: у них еще должок перед американцами, за Перл-Харбор.

– Понятно, свои морские козыри в войне с Японией Штаты еще не выложили, – вынужден был признать Бакшеев. – Тоже, очевидно, ждут завершения войны в Европе, а пока суд да дело, наращивают своё вооружение. При любом раскладе появления рядом такой огромной империи под японским флагом они не допустят. Во всяком случае, попытаются. Но согласитесь, и японцы пока еще самурайского настроя своего не потеряли.

– И я о том же, в соболях-алмазах! Земли у самураев теперь много, половину Азии под себя подмяли, поэтому стратегия у них бесхитростна, как кобылий хвост: отсидеться, переждать, пока война завершится, добиться перемирия и с Москвой, и с Вашингтоном.

– А тут мы со своими амбициями, – безнадежно вздохнул генерал-майор, – причем совершенно не в масть!

– И у нас стратегия тоже незатейлива: во что бы то ни стало вернуться в свою Страну Даурию.

– И возродить там Независимое казачье государство – вот, что нам следует отстраивать заново на отцовских землях!

Атаман благоговейно снял со своей груди ухоженную головку Сото, осторожно, чтобы не разбудить девушку, оставил распутное отельное ложе и подошел к столу. Полрюмки рисовой водки не могли ни утолить его похмельную жажду, ни избавить от утренней «любовной одури».

Ночь, которую он только что прожил, относилась к тем его бурным, «налетным», как называл их Семёнов, ночам, что еще вполне были ему и по чину, и по карману, однако уже давно становились не по здоровью. И ничего тут не поделаешь. Осталось лишь смириться с этой прискорбной истиной. Вот только генерал не мог: казацкая удаль его все никак не усмирялась.

Он взглянул на безмятежно спавшую японку. На сей раз такую ночь делила с ним поистине потрясающая девушка. Это в какой-то степени оправдывало его, тем не менее… Пора бы попридержать коней, ох пора!..

Командующий прошелся взглядом по оголенному бедру девушки, по коричневатому соску, едва заметно проклевывавшемуся сквозь перевернутую вверх донышком пиалу груди, и решил, что, пожалуй, сегодня он слишком жесток по отношению к себе: еще четвертинка рюмки не помешает ни ему, ни его ангелу-хранителю. В конце концов, не зря же именно эту рисовую погань употребляют перед своим последним полетом их камикадзе.

Вершины горного хребта напоминали далекие лесные костры. Бледно-розовое пламя рассвета мерно полыхало в поднебесной синеве Большого Хингана, сливаясь в сплошное утреннее марево – холодное и безучастное ко всему мирскому. Не отводя взгляда от этого зрелища, генерал опустошил рюмку и, блаженно крякнув, вернулся к девушке.

Поцелуи его были едва ощутимыми, почти невинными. С трудом отрываясь от теплой нежной шеи с призывно пульсирующей сонной артерией, Семёнов припал в груди Сото, словно к священному источнику, и почувствовал, что нет ни силы такой, ни воли, которые заставили бы его прервать это душевное омовение.

Девушка сонно пошевелилась и, по-детски потягиваясь, перевернулась на спину, одну ногу откинув в сторону, другую изысканно подогнув. Это была одна из наиболее сексуальных поз, которые когда-либо приходилось видеть бравому покорителю женских юбок и сердец.

Прикосновения, которыми стареющий генерал покрывал фарфоровую кожу её живота, становились все более затяжными и отчаянными. У лобка мужчина взревел, как раненый зверь, и, обхватив дрожащими руками бедра девушки, приподнял их, приближая к себе…

Стук в дверь показался ему зовом из иного мира. Все еще поддерживая бедра, словно чашу Грааля, он затравленно оглянулся.

– Это не японцы присли, господина генерала, – сквозь сон произнесла Сото.

– Тебе откуда знать, паршивка? – едва слышно выговорил атаман.

– И-так стучат только русские.

– Да, чувствуется, что свои сермяжники.

Сото не ответила и, как показалось, опять уснула.

Стук повторился, но теперь ещё резче и настойчивее. Только после этого сдавленным голосом генерал прорычал:

– Какого дьявола, нехристи?!

– Ваше превосходительство, срочное сообщение, – услышал он голос адъютанта.

– Что еще за сообщение может быть, мерзавец?! – с укором прохрипел атаман, поглядывая на оголенное тело девушки с такой смертной тоской, словно его отрывали навсегда. – Какое сообщение, душа твоя висельничная? – Он и гаркнуть-то по-людски не мог, поскольку опасался разбудить Сото. Хотя чудилось, ангельский сон её уже не смогли бы прервать даже иерихонские трубы.

Прикрыв девушку легким одеялом, генерал надел брюки, набросил на плечи френч и тяжело прошлепал босыми ногами к двери.

– Будьте великодушны, господин командующий, – предстал перед разъяренным генералом полковник Дратов, не догадывающийся, что тот развлекается с женщиной. – Донесение от полковника Родзаевского.

– Тоже мне чин нашелся! – незло обронил Семёнов.

– В таких случаях вы просили докладывать незамедлительно.