Леонид Влодавец - Московский бенефис

танка осталось, и то один — без экипажа. Он его хотел сжечь, а я не знаю,чем меня клюнуло — подошел. «Командир, — говорю, — я — тракторист, могу водить. Возьми с собой!» Он глаза вылупил: «Ты цыган? Что, лошадей мало, танки решил воровать?» Я не обиделся, честное слово, только засмеялся. Танк ему жечь жалко. Говорит: «Садись, хрен с тобой, заведешь — поедешь. Не заведешь — с тобой вместе сожгу». Шутил, конечно. Ну, я поехал. Так и стал танкистом. «БТ-7» этот через две недели сгорел под Полтавой. Но я уже там в форме был, и книжка у меня была красноармейская. Повезло, раньше выпрыгнул, чем боезапас взорвался. Башня от меня в двух метрах упала. Меня в другой экипаж посадили, на «KB». Вот машина была — ничего не страшно. Противотанковый снаряд немецкий, тридцать семь миллиметров — не брал! Только зимой уж подбили, я в госпиталь попал. Два месяца лежал, чуть ногу не отрезали. Потом говорят: «Здоров, воюй дальше!» Был под Харьковом, но в кольцо не попал. Ой, погибло там сколько! Раза в три больше, чем немцев под Сталинградом, честно говорю! Под Сталинградом, конечно, тоже был. Опять ранило. Как раз к наступлению вылечили. Вот здесь у меня борода хуже раст ет, видишь? Почти до кости все сгорело, с задницы кожу срезали, пришивали. Плечо тоже горело…

Я поглядел на пятна, выжженные огнем, пегую, мятую кожу и подумал: «Вот этот цыган уже не спутает, что с ним наяву было, а что во сне. Такие метки сразу все напомнят…»

— Курск я тоже воевал, — продолжил Анатолий, — в Прохоровке. Смешно,знаешь: мы еще до колхоза кочевали там. Я совсем маленький был, на пузе танцевал, мой дядя медведя водил… А тут с немцами, танки на танки, в упор… «Освобождение» смотрел?

— «Огненную дугу»? — припомнил я. — Да, нас с детдомом водили. — Все вранье, — мрачно оценил творчество киношников Будулай. — Там «тигры» — похожи, а наши — совсем не те. Не те «тридцатьчетверки». Если б такие, с пушкой 85 миллиметров были, мы бы там столько не потеряли. Они только в конце войны пришли… Там есть правда — когда в речке дерутся. Я сам дрался, немца ножом зарезал.

— И перстень взял? — предположил я.

— Ты что? — усмехнулся Анатолий Степанович. — Там свою голову надо было уносить, а не перстень… Перстень — это осенью, после третьего ранения, когда я на Западном фронте воевал. Очередью обе ноги перебило, опять отрезать хотели. Срослись все-таки. Я на них еще плясал в театре. Молодой был, вообще мы, цыгане, живучие… Ну, ладно. Значит, после этого попал на Западный фронт, под Могилев. Гусеницу нам перебили, ведущий каток унесло куда-то. Пошли с пехотой, ворвались в траншею… Обер там лежал, мертвый… Полковник, по-нашему.

— Оберст, наверно, — поправил я.

— А-а, все равно мертвый. Вот у него на пальце этот крест и был. Я «вальтер» забрал и часы еще. Перстень сам упал — палец тонкий был. Зачем, думаю, красивая вещь пропадет? Взял.

Он продолжал свой рассказ о войне, о том, как его четвертый раз ранило, как освобождал Польшу и брал Берлин, но я все это слушал краем уха. Ветераны не имеют национальности. Они — советский народ. Я бы таких историй наслушался и от узбека, и от грузин, и от молдаван, наверно, и от прибалтов тоже. Не все же они в СС служили… И татары, и якуты, и цыгане, через ту войну прошедшие, — все они, пока дышат, будут ее поминать. Потому что они до сих пор не верят, что смогли выжить там, где целые роты, батальоны и полки гибли за один день до последнего человека. И в то, что они после войны еще полста лет прожили, — тоже с трудом верят.

Их дела уже давние, прошлые и по нынешним временам — начисто переигранные. Дети их — вроде Чудо-юда, и внуки, вроде меня, уже успели своего наворочать — сто лет разбираться придется…

Но нам-то плевать. Мы не знаем, доживем ли до завтра, хотя как будто до бомбежек еще не дошло. Может, и не дойдет вообще, хотя кто мог предположить, что в центре Москвы из танков будут боевыми фигачить? А ведь если получше приглядеться — просто увеличенная разборка была…

Черт с ней, с политикой. Интересно мне стало слушать деда Анатолия только тогда, когда прозвучало в его рассказе знакомое мне немецкое географическое название. Там когда-то доблестно служил товарищ Коротков Николай, и там начались с ним всякие-превсякие казусы.

— Это на горке, что ли? — переспросил я.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Будулай. — Тоже скажешь, «помню»?

— Конечно, скажу. Я там срочную служил.

— Да-а? — удивился старик. — Когда?

— В начале 80-х.

— Понятно… А нас туда на время поставили. Я до сорок восьмого в Германии прослужил, старшиной уже был. В самодеятельности выступал. Песни пел, плясал. Кто-то увидел, написал заметку, ее наверху прочли, приказали откомандировать в Москву, в общем, попал я к Саратовскому в труппу.

— А подземелье при вас было? С железной дорогой?

— Там какой-то завод был, подземный. Пленные строили или зеки. Немецкие, конечно. Наши говорили, будто Гитлер там атомную бомбу хотел делать. Может, врали… Мы там лазали иногда.

— Через кухню? — спросил я.

— Зачем? Можно было через туннель попасть. Большой портал — «Студебеккер» въезжал. А в сорок седьмом два солдата через этот туннель за демаркационную линию ушли. Из МГБ приехали, вход взорвали, засыпали и даже бетоном залили. А до того мы много ходили. Все по фронтовой привычке искали чего-нибудь… Хотя и нечего было искать, перед нами там еще часть стояла. Если что и было, то они забрали. У нас вот только еще три перстня нашли… Таких, как мой, лишь печатки другие.

Как спокойно он это сказал! Вот что значит — НЕВЕДЕНИЕ.

— Почему ж ерунда? — удивился я. — Золото все-таки.

— Не, — отрицательно покачал головой Будулай, — и мой — не золото, и те не золото. Какой-то сплав. Легкий очень — золото тяжелее. Это нам один еврей объяснил, ювелиром был до войны.

— Ну и куда ж они делись, перстни эти?

Мне очень трудно было сохранить вид праздного любопытства на лице. Но, кажется, удалось, потому что старик столь же равнодушно ответил:

— А все, кто в моем экипаже был, их и забрали, «Окольцованный экипаж» — нас так называли. Командир лейтенант Агапов взял себе тот, на котором крестик был, как у меня, только вдавленный. Он потом роту принял. Как дальше служил — не знаю. Я уволился — он остался. Башнер Аветисян взял перстень, где только палочка выпуклая была. В Армению, наверно, уехал, я еще служил. А третий — заряжающий забрал, тоже черточка, но вдавленная. Тоже откуда-то с Кавказа был, фамилию не помню.

У меня в мозгу безо всяких электронных и препаратных вмешательств закрутилась карусель. Перстеньки, оказывается, на территории бывшего СССР! Все четыре! И очень может быть, что их владельцы сейчас благополучно носят их, подобно деду Анатолию, или хранят где-нибудь в ридикюлях для потомков. Впрочем, могли, конечно, и помереть. А потомки эти перстни уже давно сплавили… Впрочем, они бы их точно сплавили, будь эти перстни золотые. Но они же не золотые, а хрен знает из чего. Наши люди все запишут в анодированный «люминь», если слишком легкое. Поэтому цену за них не возьмешь, пробы на них, само собой, нет, так что их вообще могли выкинуть или детям подарить. Маленьким… А те — сменять на жвачку с картинкой, на карандаш, на… Короче, ищи-свищи.