Леонид Влодавец - Московский бенефис

И все-таки, если б удалось найти тех солдат или их потомков, было бы очень клево. Может быть, папочка раздумал бы меня взрывать?

Но тут появилась Таня и проговорила своим девчачьим голоском:

— Обед готов!

— Потом еще поработаем, — сказал старик, выбил трубку, прочистил специальной кочергой и двинулся к дому.

Обед у Тани вышел классный. Салат из огурцов, помидоров, перца, лука и зелени, борщ с хохляцким салом и сметаной, «ножки Буша» (куриные окорочка) с гарниром, «Анкл Бенс» — лимонное желе и ананасовый компот.

— Полчаса поспать надо, — вздохнул Будулай, — разморило.

— Вы мне посуду вымыть поможете? — спросила Таня.

— С удовольствием, — сказал я, — хотя и боюсь.

— Чего может бояться такой мужчина?

— Анекдот старый вспомнил. Привозят мужчину в роддом…

— Уже смешно! Дальше…

— Спрашивают его врачи: «Как же ты, мужик, дошел до жизни такой?» А он отвечает: «Сначала я вместо жены посуду помыл…»

— Было бы эффектнее закончить: «А все начиналось с мытья посуды…» Не хотите — не мойте… Если так уж боитесь.

— Это я так. Чего надо: полоскать, вытирать? Командуйте.

— Вот полотенце, вытирайте. Здесь не Москва, горячей воды из крана нет, а мыть в тазике я вам не доверю. Жир оставите и полотенце раньше времени замажете.

Посуду мы вымыли быстро — Таня проворно ополаскивала, я успевал вытирать, и впечатление было такое, что у нас богатейший опыт семейной жизни. Хотя с тех самых пор, когда весь клан Бариновых перебрался во дворец Чудо-юда, я посудой не занимался, впрочем, как и Ленка, и Зинка, и мама.

— Таня, — спросил я. — А вы дедушку этого давно знаете?

— Давно. Он меня и сосватал в «Чавэлу». Хоть он и не народный и не заслуженный, а его там уважают. В смысле цыганской музыки и всего прочего,

— Интересный мужичок, — подхватил я, — фронтовик, оказывается. Я думал, из всех цыган один Будулай воевал.

— Очень интересный народ, — заметила Таня, — сложный. С обычаями, которым тысячи лет. И почти без истории, между прочим. Вы не назовете ни одного царя, ни одного короля, ни одной войны, которую вели бы сами цыгане. Нет территории. Где-то в Северной Индии, говорят, когда-то жили. А покинули ее, никто не знает когда. Считают, между V и X веками нашей эры. Ничего себе точность, а? С разбросом в 500 лет! Это все равно, что сказать: «Русские победили в Куликовской битве где-то между 1080 и 1580 годами». Правда?

— Да, это смешно было бы прочесть… — согласился я.

— Ну вот. А у цыган вся история примерно так изучена. У них есть только сказания, легенды, песни… Никто точно не скажет, где какой табор кочевал сто лет назад. Да, бабка какая-нибудь или дед могут припомнить, где ходили полвека назад, чего делали, кто гадал хорошо, кого мужики за конокрадство убили, а кого только выпороли. Вспомнят, может быть, как кто-то с кем-то из-за женщины кнутами хлестался. И, конечно, много чего напутают, ромалэ. Или приврут, если точно не помнят.

— А вашу «Чавэлу» цыгане содержат? — спросил я.

— Я как-то не интересовалась, — ответила Таня, — в коммерческие тайны не суюсь. Платят хорошо, вот и живу без особых проблем.

— Неужели никогда не хотелось поиграть где-то в другом месте?

— Не отказалась бы, — кивнула Таня, — но увы — не зовут! Я не лауреатка конкурсов, посредственная профессионалка. У меня есть какой-то уровень, выше которого мне, наверно, не подняться. Я никогда не стану Паганини или даже Лианой Исакадзе. И в ансамбле у Спивакова мне не сыграть. Тем более что они в Испании, а я здесь.

Посуда кончилась. Я узнал, что Танины родители живут во Львове, мама ее росла без отца, который вроде бы был моряком и погиб на войне где-то на Северном флоте. Отец Тани учитель, сейчас сидит без работы, то ли оттого, что не хочет работать, то ли оттого, что не может…

— А я тут сразу после консерватории устроилась. В театре, — рассказывала Таня, и мне вдруг стало не по себе. Как-то невзначай я понял, что верю всему, что она рассказывает. И даже не пытаюсь усомниться. Этот прием — забалтывание — был из арсенала Джека. Он так свободно общался с клиентами, сочиняя разные истории, что они, на сто процентов убежденные в его небезопасности, раскрывались, ощущали успокоение, платили откровенностью за откровенность, а затем попадали в топку. У меня в голове словно бы зазвенел тревожный звонок: «Она ж тебя забалтывает! Ты забыл, что она тебя видела во дворе дома, откуда она, может быть, пристукнула Адлерберга. И она знает, что ты ищешь ее!»

Мне трудно было понять, говорит ли во мне «руководящая и направляющая» или собственная осторожность. Попробовать уйти отсюда? Но куда? В Москву, где уже заступила вечерняя смена ППС и почти у каждого сержанта в планшетке лежит ориентировка на меня? А кроме милиции, там еще команда Джампа, которая уже знает меня по имени, ибо пробежалась до травмпункта и хозрасчетного отделения, где я был записан в регистрационные журналы под своей фамилией. Хрен же его знал, что моя «Волга» взлетит?! И к Джампу у меня не было претензий, я его и в глаза-то не видел. Слышал, правда, что он хороший парень, честно бережет свои точки и входит в понимание, если кто-то не платит по уважительным причинам. Впрочем, такие слухи распускают не о нем одном, а потом выясняется, что этот благотворитель — жмот и подонок, который копейки не простит.

Конечно, могло быть и так, что ребятам Джампа сейчас будет не до меня — они могут начать разбираться, кому быть на его месте. Если б я был сейчас дома, то мог бы, наверно, вычислить, что творится в этой фирме. Если там нет одного крутого преемника, а пара-тройка, каждый со своей кодлой, то за себя с этой стороны беспокоиться нечего. Но если преемник есть, то он пуп надорвет, лишь бы достать меня и показать, что он круче покойного Джампа.

Таня между тем открыла свой скрипичный футляр. Да, скрипка у нее была из темного дерева, точь-в-точь такая, как в моем сне. И замок был, и тот самый шуруп я увидел.

— Что вам сыграть? — спросила Таня. К этому вопросу я был не готов совершенно. В музыке я был не то чтобы профан, а полный осел.

— Цыганское что-нибудь, — пришлось сказать, чтоб совсем не опозориться.

Она чуть-чуть подкрутила колки, несколько раз проведя смычком по струнам, а затем сыграла «Очи черные», которые я впервые в жизни слышал не на гитаре, а на скрипке. Не знаю, как там играют профессионалы выше «посредственных», но у этой «посредственности» получалось здорово. Если б меня в данный момент не интересовало, что получится, если нажать на тот самый шуруп, который мирно поблескивал на замке открытого футляра всего лишь в метре от меня, то я бы, наверно, заслушался всерьез. С мнением моего братца можно было бы согласиться: Кармела знала толк в музыке и легко, словно бы играючи, перескочила с «Очей черных» на какую-то другую мелодию. Потом на третью, четвертую…