Андрей Воронин - Кровавые жернова

– По коридору прямо, затем направо белая дверь.

Холмогоров поблагодарил. Дежурный схватил телефон, и Холмогоров слышал, ступая по выкрашенному половой краской паркету, как дежурный кричал:

– Иван Иваныч, к вам из Москвы, церковник. Докладываю!

– …

– К вам!

Холмогоров открыл белую дверь, когда Иван Иванович, наверное сверстник дежурного, опускал трубку красного телефона на рычаг. Огромный, как бильярд, двухтумбовый стол занимал полкабинета. Диван, кресло и много цветов в глиняных горшках на широком подоконнике.

Иван Иваныч одернул полы пиджака и вышел из-за стола. Директор оказался на удивление низкорослым.

– Здравствуйте, Иван Иванович, – произнес Холмогоров.

Директор архива протянул для рукопожатия ладонь. На огромном столе директора архива стояли чашка, из которой торчала ложка, черная чугунная пепельница и лежала развернутая районная газета. Поверх газеты очки. Чем-то забытым, давным-давно виденным, пройденным повеяло от кабинета и хозяина.

Директор архива, ознакомившись с документами Холмогорова, даже несколько опешил. Видеть воочию подпись Патриарха всея Руси ему еще не доводилось. Он сразу же стал услужливым, разговорчивым и настороженно поглядывал на Холмогорова, сдвинув к переносице седые брови.

– Присаживайтесь, уважаемый. Извините, сана вашего не знаю.

– Я не рукоположен в сан, я человек светский, – устраиваясь на диван, коротко пояснил Холмогоров.

Хозяин кабинета забежал за стол, убрал пепельницу, спрятал газету и чашку. Лишь очки на шершавой дубовой столешнице оставил.

– Не знаю, смогу ли я вам чем-нибудь серьезно помочь. Но очень хочется, – быстро повернулся, постучал кулаком в стену. – У нас здесь оперативная связь такая.

Холмогоров смотрел на герань, на колючие пыльные кактусы и на решетку.

– В архиве даже запах иной. Все запущено, финансирование нулевое, а без финансов в наше время, сами понимаете, Андрей Алексеевич, ни туда и ни сюда. Я уже десять лет работаю вот на этом месте, – указательным пальцем Иван Иванович, как дятел клювом, подолбил по столешнице. – Ко всем ходил, ко всем обращался.

Я им говорю, история – это святое, наше прошлое. Без истории никак нельзя построить новую Россию. А начальство лишь руками разводит и говорит: "Ты уж там, Иван Иванович, сам как-нибудь выкручивайся. Вот, сантехнику поменял. Трубы здесь были довоенные, протекали, беда… Знаю я Погост, бывал там. А скажите, Андрей Алексеевич, Святейший что, вправду занемог? Я вот в газете давеча прочел…

– Занемог. Простыл. Уже поправляется.

– Вы его часто видите?

– Довольно часто.

– Тоже у него работа не простая, все запущено, – директор архива хотел пожаловаться на советскую власть, которая разрушала храмы, но тут же вспомнил о своем партбилете и распространяться на щекотливую тему не стал.

В дверь постучали. Вошла женщина лет пятидесяти, в вязаной кофточке, с сатиновыми нарукавниками. Директор представил Холмогорова. Женщина даже смутилась, встретившись взглядом с высоким широкоплечим мужчиной с короткой седоватой бородой. Холмогоров произвел на нее сильное впечатление.

– Всяческое содействие Андрею Алексеевичу. Все можно показывать. И ту, последнюю папочку, которую нам из Твери переслали… Да, да, да, Зинаида Васильевна, смело можете показывать. А пока Зинаида подготовит документы, может, чайку?

Холмогоров не отказался и уже через пять минут сидел с чашкой дымящегося чая.

Директор архива был осведомлен и о прошлом района, и о настоящем.

– Вот вас церковь погостовская интересует.

Так вы знаете, жив еще прежний ее священник, отец Никодим. Вы не поверите, Андрей Алексеевич, ему за девяносто, а он еще бодр, в трезвой памяти. Ему год назад медаль вручили. Начальство районное похлопотало, в области поддержали, и сам губернатор приезжал. Так что вы можете к нему сходить, он много интересного знает, всю жизнь там прожил. А девяносто четыре года – это не шуточки!

– Я слышал о нем. Отец Никодим, говорите? Фамилия, если мне не изменяет память, Гаврилов?

– Вот именно, Гаврилов, – директор архива изумленно взглянул на Холмогорова. Он сам не помнил фамилию престарелого священника.

Да и немудрено, редко кто к служителям культа обращается по фамилии. – Думаю, все готово, – сказал Иван Иванович, когда Холмогоров поставил чашку на блюдечко. – Пойдемте, я провожу. А заодно и свои владения покажу.

Вроде денег и нет, но по капельке привожу в порядок здание. Вот, стеллажи отремонтировали своими силами, новые поставили. Старые совсем уж развалились, на дрова пришлось отправить.

– Холодно здесь зимой? – двигаясь по узким коридорам, спросил Холмогоров.

– Да уж, честно говоря, не Ташкент. Зато летом, знаете ли, хорошо. Когда на улице жара, у нас прохладно, милое дело.

Экскурсия по архиву закончилась быстро.

Смотреть, в общем-то, было нечего. Холмогоров оказался в комнате с настольной лампой, старым письменным столом. Лампа горела, Зинаида Васильевна уже успела смахнуть пыль с двух перевязанных шпагатом коричневых картонных папок.

– Это все, – немного извиняющимся тоном произнесла она. – Если возникнут какие-то вопросы, не стесняйтесь, я в соседнем кабинете.

Можете в стену постучать, я тут же приду.

– Благодарю.

– А вот это, – пояснила немолодая сотрудница, указывая на тонкую папку, – это из Твери передали. Здесь по одному из уроженцев интересующего вас населенного пункта. Не знаю, может быть, это и не имеет отношения, но Иван Иванович если сказал… – на губах женщины появилась то ли загадочная, то ли растерянная улыбка.

Холмогоров догадался, что отношения между этой женщиной и директором архива выходят за рамки обычных служебных.

«Милая женщина, но.., разочарованная», – подумал Андрей Алексеевич, раскрывая тонкую папку.

За свою жизнь ему много приходилось работать в самых разных архивах, как в России, так за рубежом. Подобных папок с делами давно минувших дней передержал он в руках немало.

И с судьбами репрессированных священников знакомился в архивах, и с актами изъятия церковных ценностей, производимых сотрудниками ЧК и НКВД. Фотографии, фамилии, точные даты арестов, протоколы допросов.

«Коровин Яков Иванович 1870 года рождения. Кулак, арестован вместе с семьей 15 августа 1930 года»

"Обычная история, – подумал Андрей Алексеевич. – Богатый крестьянин, крепкая семья, мельница, вот и посчитали его кулаком-мироедом. Наверное, в колхоз вступать не хотел и работать на большевиков отказывался.

Вот его вместе с семьей и взяли в августе тридцатого…"

Холмогоров скользнул взглядом по небольшой фотографии, мутноватой и очень некачественной. Широкоскулый мужчина, бородатый, лысоватый, с седыми бровями. Цепкий взгляд, глубоко запавшие глаза. Взгляд Холмогорову не понравился.