Михаил Нестеров - Спящий зверь

И в этом весь его отец — ни убавить, ни прибавить.

А мать... Наверное, жизнь казалась бы ей лучше, во всяком случае, не скучнее, если бы отец хоть изредка напивался, ругался на весь дом матом, просыпался с похмелья и пил огуречный рассол, глядя на жену и сына виноватым взглядом. Нет, вся их жизнь прошла гладко, тихо, без ссор и взаимных упреков. Не оттого ли ушли они из жизни так рано?

Нет, не в этом дело. Лев знал, что не вправе осуждать отца, жалеть мать, а заодно и себя, искать причины, по которым он — прямая противоположность отцу, словно в его жилах больше казачьей материнской крови, нежели еврейской отцовской; согласно последней, он должен жрать фаршированную щуку, подсчитывать прибыль, толстеть и лысеть одновременно, а поднимаясь по служебной лестнице, смотреть себе под ноги.

Радзянский попрощался с Шерстневым и долго не отпускал его руку. И у старика глаза были грустные, хотя он наслал в голос бодрости:

— Заходи, Лева, не забывай старика.

— Обязательно зайду, Василий Ефимович. Вот прочитаю книгу — и приду поделиться впечатлениями.

— Ну, так скоро тебя не жди. А давай на ноябрьские праздники встретимся? — неожиданно подал идею Шерстнев.

— Неплохая мысль... Договорились.

— А ну-ка, — Василий Ефимович решительно закрыл дверь, вставая на пути гостя, — рассказывай, что случилось. Думаешь, я без глаз, ничего не заметил?

— Не могу, Василий Ефимович. Может быть, позже.

— И все-таки, — настаивал хозяин, — я хочу знать причину твоего настроения.

— Ну если только причину... — Теперь Лев не имел права уйти, не объяснившись. И он достаточно тонко открыл старику часть, только малую часть своего состояния, рассказал, что встретил человека и обрел, казалось бы, долгожданное спокойствие, ан нет — это вчера он был счастлив, а сегодня его гнетет тревога...

— Это слабость, Лева, — ответил Шерстнев, едва гость закончил. — Такое неизбежно в жизни любого человека. — Помолчав, старик возобновил разговор: — Стало быть, дела у тебя душевные и я не смогу тебе помочь...

«А, была не была», — Радзянский решился довериться своему учителю, не раскрывая при этом главного.

— У меня действительно возникли некоторые проблемы.

— Не петляй, как заяц, говори прямо.

— Короче, меня втянули в одно грязное дело. Времени у меня мало. Может, по своим каналам вы наведете справки на одного человека?

— И в самом деле у меня остались некоторые связи, тут ты не ошибся. Назови мне имя этого человека, и я постараюсь тебе помочь.

— Иванов Сергей Юрьевич. Да-да, тот самый, — кивнул гость, невольно улыбнувшись удивленной мине хозяина.

— Эка куда тебя занесло!.. Ладно, забеги завтра утречком. Много не обещаю — все, что в моих силах.

— Спасибо, Василий Ефимович!

— Пока благодарить не за что. Ступай.

Пока Радзянский находился в квартире Шерстнева, ни гость, ни хозяин ни разу не упомянули имени Бориса Левина. Радзянский не вспоминал его намеренно; и вот парадокс — не мог не думать о нем. А Шерстнев... наверное, оттого, что курировал совсем другой регион и знал по работе «европейца» Левина не так хорошо, правда, они не раз встречались в Центре, не говоря уже о том, что приятели вместе пусть не так часто, но навещали старого разведчика.

«Подзарядился? — спросил у себя Радзянский, усаживаясь за руль „БМВ“. — Если бы только подзарядился...»

Он уже пожалел, что втянул в эту историю Шерстнева. В лоб Василий Ефимович не спросит, загодя можно представить его слова: «Ну как, помог я тебе в том деле?» Обязательно спросит, поскольку к тому времени будет знать о скоропостижной кончине Иванова Сергея Юрьевича. Можно только гадать, к какому выводу придет старик, но у него возникнут вполне справедливые, обоснованные сомнения. Возможно, претензии, так как он хорошо осведомлен, как и каким способом устраняют нежелательных лиц.

А может, все будет проще. Виной подобных измышлений, претендующих на угрызения совести, неспокойное состояние Льва Радзянского, его взвинченность и немалый объем предстоящей работы.

Хватит, оборвал он себя, теперь за дело.

Уже сегодня предстояло сделать кое-какие шаги, хотя бы издали познакомиться с клиентом, просто посмотреть на него. И это не пустяк, а очень важная деталь. Порой мучительно ищешь решение и не можешь найти, а когда посмотришь на клиента, решение приходит само собой, словно это намеченная жертва дала подсказку.

Лев чувствовал небывалую усталость, но не переставал ломать голову над тем, как и каким способом убить незнакомого ему человека... ради свободы своей дочери, которой как любовницы для него по-прежнему больше. Он вспоминает ее чувственные губы, глаза, нежные руки, бедра, которыми она сжимает его тело...

Радзянский понимал, что так не должно быть, но ничего не мог с этим поделать. Своему состоянию нашел довольно сносное определение: аномалия. Потом отыскал более близкое: патология.

И еще мораль и нравственность. Как ни странно, приткнуть их некуда, они не вяжутся с этой непростой ситуацией, куда загнали Радзянского. Его чувства к девушке были чисты, но тем не менее он понимал, что от них, как от грязи, ему не отмыться никогда.

"...Я лично говорил с каирским резидентом Смеляковым, говорил жестко, пренебрегая дипломатической этикой. Мне было искренне жаль потерять толкового работника. Искал и не мог найти причин, по которым Лев Русинский буквально переродился, словно подействовали на него заклинания фараонов. Я взял на себя смелость перешагнуть через голову начальника и записался на прием к Андропову. Адъютант сказал, что у меня пять минут. Но я уложился в одну. Едва я начал, Юрий Владимирович перебил меня и сказал: «Передайте ему (Леве) наше общее презрение. У вас, Василий Ефимович, есть еще вопросы?» Я ответил по-военному четко, передал Андропову свои соображения, изложенные на двух листах бумаги, и покинул кабинет. Потом... До сих пор я не перестаю удивляться безупречной памяти руководителя Комитета госбезопасности, его личному участию в судьбе многих перспективных офицеров.

Прошло полгода, и вдруг меня вызывают к Андропову. «Для нашего (Юрий Владимирович так и сказал: для нашего) Русинского есть подходящее место». Потом спросил, где работает сейчас Лева. Я сказал, что курирует работу по нашей линии в горсовете.

Остался непонятен только один момент. Лично мне кажется, что Юрий Владимирович намеренно «мариновал» полгода Льва Русинского, а заодно и меня.

Вот так распорядилась судьба, и Лев Русинский был зачислен в отряд специального назначения КГБ, где почти сразу занял одну из руководящих должностей".

Радзянский закрыл книгу и задумался. Он не знал, что Шерстнев лично беседовал с Андроповым, просил за своего ученика. Откровения старика были неожиданными и трогательными. «Обязательно встретим вместе ноябрьские праздники, — решил Лев, — лишь бы Василий Ефимович дотянул». Он трижды сплюнул через плечо и поискал глазами какой-нибудь деревянный предмет, чтобы постучать по нему.