Илья Рясной - Наше дело — табак

— Поговорили? — спросил Гринев, появляясь в кабинете.

— Она знает больше, чем говорит.

— Обычное дело. Все эти сволочи знают больше, чем говорят. И никогда не поделятся с нами, пока им пальцы в тиски не зажмешь.

— Пальцы в тиски, — усмехнулся Ушаков. — Неинтеллигентно.

— Зато эффективно, — сказал Гринев, шутки эти были в его репертуаре. — Знаешь, с кем она от нас уехала?

— С кем?

— Села в «триста восемнадцатый» «БМВ», а, за рулем — Дон Педро.

— Ха, недострелянный, — хлопнул в ладоши Ушаков.

— Он самый.

— Обхаживает, значит, вдову.

— Получается так.

— Интересно получается-то, Михалыч. Интересно…

Через несколько дней Арнольд начал более-менее ясно соображать, кто он такой и где находится. Он лежал весь в проводах в отдельной больничной палате, рядом пиликала, как в рубке межзвездного корабля, какая-то сложная аппаратура, раскладывая состояние пациента на кривые и графики. Медперсонал над ним толковал по-немецки.

Лена тоже была здесь. Она осунулась, под глазами залегли синие круги.

— Я жив, котенок… Жив, — прошептал он.

— А что с тобой случится? — через силу улыбнулась она и осторожно, едва касаясь, провела тонкими пальцами по его груди. — Ничего.

— Где мы?

— В Германии. В клинике имени Гумбольдта.

— Как я попал сюда?

— Казимир нанял самолет. На нем тебя доставили сюда.

— Доставили, — причмокнул Арнольд, будто пробуя слово на вкус. А оно означало, что из молодого, полного сил и энергии мужчины, ходящего, где захочет, и занимающегося тем, чем заблагорассудится, в миг он превратился в какую-то вещь, в безвольный предмет, как чемодан, — теперь не он идет, куда захочет, а его доставляют, везут, пакуют. — Мне больно… Я не хочу…

Он всхлипнул. Его затрясло.

Лена резко подалась к нему, затравленно заозиралась, глядя, как взвились линии на экранах, и слыша, как тревожно запиликала аппаратура. В палату вбежала медсестра…

Для Арнольда потекли монотонные больничные дни. Постепенно он приходил в себя. Рядом была Лена, он видел, что ей тяжело, она находится на грани нервного срыва, круги залегают под ее глазами все более глубокие, но его почему-то это совершенно не волновало. Были вещи похуже.

Физически ему становилось лучше. После ранения он потерял много крови, едва не расстался с жизнью, но в конечном счете отделался легко и потихоньку шел на поправку. Но этого не скажешь о его душе. Ее стервятниками терзали страхи. Он возвратился с того света, постоял на краю пропасти, и одно воспоминание об этом наполняло его холодным, стискивающим все внутри ужасом. При этом его терзало не столько само сознание того, что человек смертей, и не ощущение того, что он был уже практически за гранью смерти и чудом вернулся обратно. Его терзали острыми осколками от разбитого стекла засевшие в душе мельчайшие детали.

Детали, детали. Когда медсестра принесла ему на завтрак апельсиновый сок, он застонал и сбросил с подноса бокал.

— Нет!

Ему постоянно вспоминался вкус дрянного апельсинового сока на губах. Тогда будто наяву вновь бил по ушам грохот выстрелов, по телу проходила ледяная волна и все вокруг покрывалось налетом отвращения. Тисками сдавливала память о безболезненном ударе пули в грудь. И мысли устремлялись к тому Моменту. Он переживал его вновь. И во сне его тоже безболезненно, и от того еще страшнее, барабанили пули. Он кричал, просыпался, чтобы в очередной раз убедиться — ни пробуждение, ни сон не помогут. Во сне давят кошмары. В яви живут воспоминания и тот проклятый вкус апельсинового сока на губах. Когда его сознание прояснилось, он спросил:

— Лена, что дома? Что с Глушаком?

— Он…

— Говори.

— Он погиб. Умер прямо на месте.

— А герой-любовник?

— Дон Педро? Такие подонки коптят небо долго! — зло воскликнула она. — Я их ненавижу, Арнольд! Это не люди… Это… — Она замолчала, увидев, что муж прикрыл глаза.

Больше они о делах не говорили. Вопросы он не задавал. Ему не хотелось возвращаться в мир, ставший для него источником кошмара. Но он понимал, что рано или поздно возвращаться придется.

Он уже начал вставать и без посторонней помощи передвигаться по своей отдельной люксовой палате. И однажды он решился задать вопрос, который до этого при их разговорах был табу:

— Что сейчас в Полесске?

— Тихо пока, — отведя глаза, произнесла она.

— Что было после стрельбы?

— Что было? — Она закусила губу, чтобы не расплакаться. — Ты не представляешь, что было… Я-на таблетках. Не знаю, что делать. Казимир мечется, как потерявшаяся собака, талдычит про какие-то бумаги и банковские счета. А я вижу: лично ты его совершенно не интересуешь. Свинья! Ты лежишь одной ногой в могиле, а он бабки врачам отстегнул, в палату проник и у тебя номера счетов выспрашивает… Скотина, ненавижу!

— Тише, Ленок. Тише. Плут, он и есть Плут.

— Думаешь, он твою особу настолько обожает, что для тебя самолет нанял? Из-за того, что ты его друг? Да если бы ему было выгодно, он бы тебя своими руками дострелил бы… Ему номера счетов нужны были, чтобы ты их в могилу не унес…

— Счета всем нужны, — криво усмехнулся Арнольд, ощущая, как снова начинает бить дрожь и все теряет четкость, а в голове гудит электрически.

— Ты не представляешь, что это было. Дон Педро очухался, его врачи накололи успокоительными. Он мне звонит и советует из дома не выходить и никому не открывать… Представляешь… Себе охрану нанял — жлобов из охранного агентства, ночью семью вывез в неизвестном направлении, забаррикадировался в офисе — оборону держать. А мне хоть бы одного человека выделил. Я к Нонне дочку сама отвозила, тряслась, боялась, что остановят по дороге, затолкают в машину. — Ее передернуло. — И никому дела нет.

— Педро ничем не помог?

— Помощник. Я слышала, когда все утряслось, больше никого убивать не стали, он через неделю компашку в своем офисе собрал, пьянку закатили, и неделю не просыхал. А потом встретился с Плутом обсудить, как делить твое имущество, если ты умрешь… Представляешь?

— Рано, суки, обрадовались.

— Ничтожества! Я их ненавижу всех, — всхлипнула она. — Ненавижу все ваши дела… Я хочу жить спокойно…

— И сидеть на пятьсот рублей зарплаты в библиотеке! — крикнул он так, что внутри что-то чуть не оборвалось. Он закашлялся. — Хочешь, как людишки все быть? Деньги до зарплаты считать, да? Мечтаешь ездить в общем вагоне? И чтобы дети наши ездили в общих вагонах? Нужно в жизни все брать, пусть силой, потому что никто просто так ничего не дает.

Он закашлялся, но не мог замолчать:

— Ты пойми, мы и те, другие, которые обычное быдло, росли вместе, в одних институтах учились. А сейчас вдруг стало ясно, кто чего стоит. Кто создан для того, чтобы прозябать, не в силах сделать свою жизнь. А кто умеет жить и делать деньги… Это водораздел. Такое бывает в истории редко. Все получили столько, сколько стоят. Все встало на свои места… Но просто так ничего не дается. За место под солнцем дерутся.