Леонид Словин - Пауки

Его расстреляли в упор у входа в небольшой кельнский ресторан, облюбованный для встреч так называемой российской мафией и потому пользующийся особенно дурной славой.

Причиной гибели Камала Салахетдинова были очень сложные проблемы, которые, как проклятие, переходили отныне к его преемнику Джамшиту и становились его собственными.

Церемония закончилась.

Участники траурного обряда в сопровождении бойцов из их личной охраны двинулись к выходу.

Здесь оказались и враги погибшего, несомненно причастные к его гибели: адвокат Ламм, Окунь, Ургин и, конечно, миллионер и авторитет О'Брайен, прибывший в окружении боевиков-южан…

Тяжело отрезонировал воздух — взлетала очередная громада металла, напичканная электроникой и людьми.

Снег в Шереметьеве продолжал валить. Белейший, чистый, крупный…

Черный блестящий «линкольн», переоборудованный в катафалк, увозил бывшего главу совета директоров банка. Семья, родственники и мулла отъезжали вместе с ним.

Через два часа бренным останкам Камала Салахетдинова предстояло отбыть для захоронения на родину, ставшую теперь независимой страной.

Нам тоже пора было уезжать.

Секьюрити, несшие службу снаружи, создали «живой забор», закрыв собой Лукашову и Джамшита.

Преемники Камала Салахетдинова благополучно прошли к машине. Бандиты уже рассаживались по джипам.

Я поймал на себе мимолетный, внешне безразличный взгляд кавказца борцовского вида. Мы уже встречались несколько раз при весьма деликатных обстоятельствах.

Невольно я дотронулся до пистолета под мышкой.

Это был один из боевиков, отвечавший у них за службу безопасности О'Брайена и адвоката Ламма. Он меланхолично, не переставая, жевал.

Подошедший мулла что-то шепнул ему на ухо, не поднимая глаз.

Я догадался:

«Стрельба на сегодня отменена!»

Израильская зима была в разгаре.

Я сидел у окна в снятой мною небольшой квартирке в Южном Иерусалиме. Смотрел вдаль и чуть вверх.

Прямо передо мной красовалась вершина одного из иерусалимских холмов — Байт ва-Ган.

Ниже по склону двигались дорожно-строительные машины. Там прокладывали новое шоссе.

Стоял теплый зимний день. Чуть мягче обычного. Голубое, без единого облачка, небо. Зеленела трава.

Я вынул из стола бинокль, поднес к глазам. Оптика имела двадцатидвукратное увеличение.

Интересовавшая меня вилла мгновенно возникла в объективе. Я мог запросто коснуться антенны, заглянуть в каждый из многочисленных балконов, балкончиков…

Вилла была по-прежнему пуста.

Ни адвокат Ламм, ни Окунь, ни Ургин — никто из группировки, стоявшей за фирмой «Алькад», так и не появился здесь…

Не приезжал и Пастор, которого, по моим данным, московская железнодорожная милиция на Павелецком отпустила на третий день, и он спокойно выехал за границу.

Сам глава группировки — Отари О'Брайен, скромный российский миллионер и подданный небольшой европейской державы, — тоже пребывал неизвестно где.

Он подолгу не задерживался ни у себя в Бельгии, ни в какой другой стране. И лишь время от времени по одному ему известным мотивам пересекал земной шар в разных направлениях…

«Приедет ли он сюда? И когда?»

При желании я мог воспользоваться его контактным телефоном в Израиле — номер выболтал мне Пастор на нарах в камере милиции Павелецкого…

Но О'Брайену я не позвонил.

Номером телефона воспользовался иным образом.

Я перелопатил двухтомный — свыше тысячи страниц мелким шрифтом — телефонный справочник израильской столицы. У меня мельтешило в глазах от цифр. Но я нашел адрес, по которому был установлен телефон.

Эта вилла на вершине Байт ва-Ган.

«Поведал ли потом Пастор хоть одной живой душе об ошибке, которую он тогда допустил?!»

Я снял квартиру под склоном. На Элиягу Голомб.

Теперь перед окном, у компьютера, я как бы снова занимался газетной работой — писал простенькие рецензии для «Нашего Иерусалима».

Я больше не был вице-президентом крупного столичного банка. Я приехал выполнять частный заказ нового председателя совета директоров Джамшита…

Моей целью была крышафирмы «Алькад».

В двух маленьких серебряных фигурках-зажимах, прихваченных мною из дома, передо мной лежала рецензия на книгу Уинстона Грэхема «Прогулочная трость», классический английский детективный роман. Я писал этот материал уже несколько дней.

Сегодня я не намерен был особо пахать.

Сегодня был день моего рождения.

«Дураку — тридцать семь. А он снова — частный российский детектив, работающий по лицензии…»

Я отложил бинокль. Посмотрел на себя со стороны.

Большой. Тяжелый. Металлические коронки впереди, вверху. «Ужасные зубы», как говорят тут про наши блатные фиксы. Впалые щеки…

Еще — свороченный в юности нос. Жесткие, с проседью волосы. Прижатые уши, выдающие характер.

Французы говорят:

«Характер — это судьба…»

Фью… Фью… Фью… — неожиданно раздалось за спиной из-под потолка.

К звонку, вмонтированному рядом с известном своей крепостью израильской входной дверью, невозможно было привыкнуть.

Казалось, в колодезный сруб летело отпущенное ведро и со стуком бешено раскручивался ворот.

Пронзительное свиристение всегда заставало жильца врасплох. Звонивший будто был уже внутри, по эту сторону порога.

Фью… Фью… Фью…

Колодец на этот раз попался глубокий, ведро все падало, раскручивая цепь. Падению не было конца.

Я подошел к двери.

Звонивший не нажал кнопку освещения. Смотреть в глазок было бесполезно…

Мне звонили продавцы случайных вещей и просто мальчишки, собиравшие пожертвования в пользу онкологических больных, неполных семей…

Я повернул ключ.

Иврита, который я усвоил, хватило бы лишь на то, чтобы спросить: «Кто?» Понять ответ я бы все равно не смог.

Дверь открывалась внутрь.

Она пошла на меня сразу, со все возрастающей силой. Человек, спешивший войти, молча давил снаружи.

С ним случилась беда.

По мере движения двери он тихо опускался.

Я увидел бледное лицо. Глаза были закрыты.

Когда дверь открылась полностью, верхняя половина незваного гостя бесшумно распростерлась в прихожей: жгуче-черная большая курчавая голова и развитый торс, обтянутый свитерком. Нижняя половина — длинные мускулистые «лыжи» в поношенных джинсах «Биг стар» и стареньких кроссовках «Хитоп» — осталась по ту сторону порога…

Каменная плитка в прихожей быстро покрывалась кровью.

Она выливалась из тела стремительными толчками.

Через несколько секунд все ее пять литров должны были разлиться по полу.

Я прошел Афган, я терял друзей на службе, я видел сотни жертв транспортных происшествий у себя на железке.