Семен Майданный - Крестовый отец

– Ты, ты и ты, на выход, козлы! – Сержант бесновался, и злобой наливались даже прыщи на его переносице.

И вот уже не осталось места в коридоре. Полуголые люди, расставив руки и ноги, чтоб удобней получать тычки по почкам и яйцам, облепили и облапили стену. И вот уже не осталось свободных вертухайчиков, чтоб разумно контролировать выгнанную в коридор массу. И тогда сержант скомандовал:

– Койки к шмону товсь! Оставшимся в хате построиться в проходе!

И оставшиеся – человек десять – построились.

– Я с вами не буду ваньку валять. Три секунды на то, чтобы сдать все запрещенное!

Никто не рыпнулся.

– Тогда начинаем дискотеку, – отступил сержант к умывальнику. – Что у нас здесь? Мыло «Натюрель»? Не положено! Положено мыться только хозяйственным, мылом!

Два заявившиеся в подмогу сержанту в камеру надзирателя сдернули ближайшую простыню и постелили на пол по центру. И мыло первым брякнулось посреди пустой пока простыни.

– А это что? – куражился сержант. – Шампунь «Лесной» в пластиковой упаковке? Не положено! Ишь, пансионат отдыха устроили! А это бинт и вата? Не положено! В случае травматизма следует обращаться в лазарет.

– Начальник, мы ж за все честно максали… – подал голос крайний от окошка в строю.

– Это кто там хайло позорное проветривает и мне указывает?!

– Семенов Леонид Петрович, статья двести восемнадцать, прим один. – Ответ прозвучал буднично и устало. И за этой усталостью пряталось презрение.

– На выход, Семенов! – взревел сержант, пропустил понуро чапающего Семенова мимо себя и аукнул в дверной проем. – Трое суток карцера дюже умному Семенову Леониду Петровичу! – И далее от умывальника переместился к обеденному, покрытому облезлой клеенкой столу. – Продолжаем показательный шмон. Это что? Пластмассовые вилки? Вилки не положено! – Вилки загремели поверх простыни, как игральные кости в казино. – Положено только кружки, ложки и алюминиевые миски. Белый хлеб не положено! Кофе в пакетиках не положено! Чай не положено! Развели, понимать, тараканник!

Сержант подобрался к маленькому, всего литров на двадцать, холодильнику «Морозко». Открыл дверцу. Заглянув внутрь, брезгливо поморщился и решил не заморачиваться. Выдернул шнур из розетки, поднял холодильник на вытянутых руках, будто раскаленный самовар, и кувырнул на простыню. Внутри, еще на лету, что-то зычно брякнуло, и из холодильника на скатерть поплыла желтоватая при этом свете студенистая жижа.

– Назад! – заорали два помощника на дернувшихся было сокамерников. – Тоже в карцере проветриться захотелось?!

А сержант, гарцуя на кривых кавалерист-ских ногах, пошел сметать прочие скудные камерные прибамбасы:

– Электроудлинитель – не положено! Электрокипятильник – не положено! Чайник – тем более не положено по противопожарной безопасности!!!

…И по этажу, по горизонтали, по тюремному телеграфу понеслось: «Шмон!», «Показательный шмон!», «Начался показательный шмон!!!» В одной камере прижимается кружка к батарее, и «телеграфист» что есть мочи орет в днище, чуть не царапая это днище кружки зубами: «Идет показательный шмон!». А в соседней камере другой «телеграфист» прижал ухо к днищу такой же кружки. И вот уже в соседней камере шухер, и сокамерники нычат по захоронкам ценные причиндалы.

И опять зуболомный лязг отпираемых засовов. Время выбрано самое ненавистное и сумрачное, как тяжелое похмелье, – два часа до подъема. Растревоженные обитатели камеры подслеповато щурились, уже обреченно догадываясь, что это не кошмарное наваждение, что мучительные пытки продолжаются.

В камеру, где и так не продохнуть, ввалился десяток дубарей.

– Подъем! – надсаженным голосом заорал прапор Заруба будто недорезанный. – Вдоль шконок выстроиться!

Куда денешься? Люди слазят со второго яруса, выходят из проходов, выползают из-под первого яруса шконок. Малахольный свет подчеркивает серость изможденных лиц.

У прапора в руках толстая папка, у прапора красные с недосыпу зенки, в которых плавают светлячки ненависти:

– Внимание! Повторяю один раз, чтоб потом тупые вопросы не задавали! В соответствии с распоряжением заместителя по воспитательной части полковника Родионова проводится опрос. Согласны ли временно содержащиеся в «Углах» своими силами на территории учреждения построить православную часовню? Ответы принимаются в письменном виде.

Люди в камере так измотаны, что оставляют новость без комментариев, хотя каждому есть что сказать трехэтажным матом. Прапор подступает к крайнему следняку.

– Лебедев Николай Сергеевич. Сто семьдесят вторая, – глухо спросонья бормочет тот.

Прапор не спеша распахивает папочку и вместе с авторучкой протягивает бедолаге:

– Если согласен, – снижая обороты, переходит он с крика на приемлемый звук, – расписываешься здесь, – тычется в бумагу авторучка. – Если не согласен, расписываешься в этом месте. – Голос старшего прапора Зарубы скатился до елейности. Типа, и самому ему эта процедура катком по мозолям. Приказали, вот и ерзает, а виноват во всем замполит.

Бумага сверху испачкана отпечатанным на допотопной машинке текстом, а внизу как раз вдосталь места для подписей. Зашуганый Николай Сергеевич покорно расписывается, абы где.

Прапор, прежде чем перейти к следующему сокамернику, вычленяет из папки подписанный опросный лист. Оказывается, тот через скрепку соединен с другой бумажкой, только совершенно чистой. А между ними проложена копирка.

Отсоединив чистый лист с откопированной подписью Лебедева, прапор эту ценную бумажку передает выглядывающему через плечо помощнику со старшинскими погонами. А основную бумажку с машинописной лабудой и оригиналом подписи демонстративно сминает и швыряет к унитазу.

Вот теперь у старшего прапора Зарубы не притворное сочувствие на роже обозначивается, а искреннее злорадство. Типа, подцепил он первую глупую рыбку на крючок. Подпись на чистом листе – это не хухры-мухры. Любую пакость туда можно записать, и, типа, подписант с этим согласился. Когда прапор сует ручку следующему сокамернику, тот прячет руки за спину.

– Бельдыев Чингиз Иванович, двести первая, прим «Б». Неправославный. Мне часовня до балды.

Прапор скрипнул зубами, но без комментариев двинул дальше.

– Осужденный Савкин Олег Анатольевич. Шесть лет по семьдесят седьмой. Пребываю до утверждения приговора. Подписаться не могу – неграмотен. – Не пасуя, на Зарубу смотрят такие искренние глаза, что тут же хочется садануть в челюсть.

– Ну да, неграмотен, – попытался согнуть Савкина в дугу одним взглядом прапор. – А кто три жалобы за неделю на нарушение норм содержания накатал? Не ты ли?

– Точно, гражданин начальник, я, – вроде как уступил, согласился Савкин. – Только все одно неграмотный я. Это ангел моей рукой водил. А что там в жалобах содержится, я даже не знаю.