Семен Майданный - Крестовый отец

– Ну что ты на меня, капитан, смотришь, как на сталинскую Конституцию? Я за что отвечаю? За то, чтоб через стену никто не вылез и не влез. На то мои гаврики на вышках поставлены. А остальное мне по боку, хоть ты пять лет одно и то же повторяй. Кстати, отдыхающую смену привлекать к посторонним мероприятиям я просто не имею права.

Капитан Усачев с тоской посмотрел на с утра надраенные до блеска, а теперь серые от пыли, будто моль, туфли, перевел взгляд на змеящуюся очередь. В хвосте размытую, у самих дверей плотную, как в лучшие годы антиалкогольной кампании. Полиэтиленовые пакеты с нехитрыми гостинцами, затравленное топтание на месте, зачуханные лица. Никто ведь не собирается официально объявлять, что прием передач запрещен напрочь.

– Скажите, а варенье можно? – теребит старушка в хвосте кого-то более бывалого.

– Только без стеклянной тары.

– А в чем же тогда?

– В прозрачном полиэтиленовом пакете, мамаша, – охотно от безнадеги просвещает бывалый типчик с жиденькими усиками. – Но вроде бы сегодня вообще ничего не принимают. Раньше передачи подследственным было нельзя, а теперь и остальным. Карантин, говорят.

– Скажите, а если у меня уже осужденный сидит здесь до утверждения приговора, может, ему свежих огурчиков хоть можно?

– Вряд ли, мамаша. Сегодня не наш день. Ты завтра приходи, только стольник возьми. Столько место в начале очереди стоит. А в конце – опять день зря проторчишь. Найдешь меня, я тебе завтра все устрою, – дребезжащим шепотком, чтоб не расслышали проходящие мимо офицеры, подсказал типчик.

– А вы тогда чего сами сегодня ждете, не уходите?

– У меня зарплата почасовая. Да и идти больше некуда… – чуть смелее отозвался типчик, сторожко буравя спины проследовавших мимо капитана и лейтенанта.

Капитан перевел взгляд на перекликающихся с пленниками.

– Передайте Майданному! – орал, приложив пудовые грабли рупором, красношеий бычара. – Свидетели обвинения! Уже от показаний! Отреклись!

– Толик! – визжала из последних сил приличная дамочка. – Наташа! Родила! Двойню! Мальчик! И девочка!

– Пусть идет в несознанку! Пусть идет в несознанку! Пусть идет в несознанку! – гудел прокуренным пароходом бравый дедок с палочкой.

– Передайте Майданному! – еще пуще краснел бычара от натуги. – У него! Теперь! Есть! Алиби!

– Коля! Мы поменяли квартиру! Переехали в Купчино! На адвоката теперь хватит!

Будто промазавшая пуля, подняла столбик пыли выстреленная малява. Известный способ. Бумажка с мольбами скатывается туго-туго, а еще для весу можно кашей, быстрозастывающей, как суперцемент, обмазать. Из газеты сворачивается трубка нужного калибра, и пали в белый свет как в копеечку. Тусующиеся на набережной специальные люди подметут и незабесплатно доставят по назначению.

Капитан нацелился пресечь утечку информации из тюрьмы, только некий беспризорник оказался гораздо шустрее. Скок вперед, хвать и нырк в лабиринт очереди.

– Значит, лейтенант, никак не договоримся, – намекая, что будет жаловаться вышестоящему начальству, попытался напоследок на давить Усачев, чтобы потом доложить, де, приложил все усилия.

– Слушай, капитан, – миролюбиво отмахнулся летеха, – сам посуди, оно мне надо – лишние заморочки?

Не тратя больше времени на пустопорожние рассусоливания, не говоря последнего слова, капитан обиженно развернулся и пошел обратно в обход змеиного хвоста очереди. Пыля, как самолет с ядохимикатами. Только вот от своей идеи фикс он ни в коем разе не собирался отказываться.

На выезде на набережную из переулка одним колесом на тротуаре дожидался своего часа невзрачный автобус выпуска Львовского заводика. Это был запасной вариант, если караул упрется рогом.

– Выходи строиться, – крикнул капитан в нутро автобусика. – Под мою ответственность. Точнее, под ответственность начальника тюрьмы полковника Холмогорова приказываю очистить прилегающую к «Углам» территорию от нарушителей общественного порядка!

И из автобуса, цепляясь пластиковыми щитами и поигрывая дубинками, стали один за другим выбираться солдатики срочной службы Внутренних войск. Тонкошеие, в мятой, неподогнанной форме, но азартно предвкушающие развлечение.

Завидев такое колоброжение в переулке, крикуны с набережной рассосались в мгновение ока. Очередь же, еще на что-то надеясь, подобралась, загомонила, зашелестела, как осенние листья на ветру, которые еще не верят, что обречены.

Баландер потолкал тележку дальше к следующей двери. На тележке в огромном баке булькал не то суп, не то невская водичка со стелящимися по дну отравившимися нечистотами и полуразложившимися селедками. Маячащий рядом вертухай в полном соответствии с должностной инструкцией отпер окошко кормушки в двери.

– Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста, – дурашливо заявил надзиратель в окошко. Наверное, у него было прекрасное настроение.

С той стороны двери стали по одному подходить обитатели камеры. Подошел – протянул миску. Банандер вывернул в миску ушат сомнительной жидкости, и очередь переходит к следующему едоку.

Закончив разливать суп, равнодушный, как саксаул, баландер протянул в отверстие целлофановый пакет крошеных сухарей черного хлеба. Отсевки с хлебозавода. Скорчившился в драные подошвы ломти и откровенная труха.

– Эй, начальник! – возмутились тут же с той стороны. – Нам свежий хлеб прописан. Три буханки! И из трех одна белого полагается!

Тут подследственный не, ошибался. В камере парилось двадцать четыре человечка. Буханка режется на двадцать четыре ломтика. Каждому надлежит выдать по два ломтика черного хлеба и по одному белого.

– Мелом сухари натрешь! – отрезал дубарь. Наверное, у него было чудесное настроение, и он сам же и заржал со своей шутки.

– А где же нормальный черный и белый хлеб, начальник? – обиженно мычали с той стороны, все еще на что-то надеясь. Человек пять тупо рассматривали целлофановый пакет с той стороны кормушки и никак не могли догнать, что это – очередное издевательство.

– Распоряжение зама по воспитательной – больше свежий хлеб не давать. Он заявил, что даже в Чечне бойцы не каждый день нормальный хлеб жуют, а вы тут оттягиваетесь. – Вертухай был ученый, поэтому, объяснившись, благоразумно сдвинулся вбок от кормушки.

И вовремя. В дверь с той стороны грохнулась миска с рыбьими воспоминаниями. Терпко пахнущая водица, выплеснувшись, достала середку коридора.